В соседнем зале — портреты. Академик с лицом мыслителя. Крупная голова сталевара со сдвинутыми на лоб синими защитными очками. Доярка, дважды Герой Социалистического Труда. Студент с книгой... В середине каждого зала возвышались скульптуры. Атлет перед прыжком. Группа молодых подпольщиков с гранатами и листовками. Знакомое всему миру лицо первого космонавта Юрия Гагарина...
Кравцов не торопился. Прежде чем найти скульптуру Татьяны Прониной, ему хотелось освоиться с обстановкой и глубоко впитать в себя впечатления от всего увиденного. Он как бы готовился к встрече с самым главным, ради чего, собственна, и пришел сюда.
По залам не спеша двигались люди и шепотом переговаривались. Кравцов уже в силу привычки наблюдал и за посетителями салона. Они казались очень разными, непохожими друг на друга. Многие подолгу стояли у картин или скульптур, надевали и снимали очки, отступали на несколько шагов назад, снова приближались, обменивались короткими фразами со своими спутниками, делали пометки в записных книжках. Но были и иные посетители: какие-то парни с бакенбардами и бородками, в длиннополых клетчатых рубахах и узеньких брючках, смазливые, ярко накрашенные девицы в пестрых коротких платьях. Эти громко разговаривали, перебрасывались шутками, вдруг начинали хохотать, и тогда на них оборачивались остальные посетители и удивленно пожимали плечами. Видимо, этих модников мало интересовала живопись или скульптура, но чувствовали они себя здесь свободно, вели бесцеремонно. «Праздношатающиеся, — подумал Кравцов, подавляя в себе чувство раздражения. — Кто они, чьих родителей чада? Какими дорогами идут в жизнь?..»
Так, мысленно беседуя с самим собой, Кравцов подошел к скульптуре Прониной. На широком постаменте возвышалась мощная мужская фигура в рабочем комбинезоне. В вытянутых сильных руках рабочий держал глобус — земной шар, — а с его поверхности устремлялась ввысь ракета — конусообразная сигара с серебристым оперением. Вдохновенный взгляд человека провожал в полет ракету, и словно сам этот человек, ожив в граните и наполнив его живой плотью, рвался вперед за творением своих рук, своего разума. Скульптура так и называлась: «Торжество разума».
Кравцов взглянул на дату. «Больше года назад закончила Пронина эту работу, — с неосознанным удовлетворением подумал он, любуясь отлично сделанной скульптурой. — То есть тогда, когда ее силы, ее талант еще не были растрачены, душа не опустошена и до нынешнего финала было далеко». Андрей Андреевич несколько раз обошел вокруг скульптуры. Облик творца ракеты был ему знаком. Конечно же, Прониной позировал Рудин. Его крупная, атлетического склада фигура, его черты лица — прямой нос, полные губы, выдающийся вперед упрямый подбородок, курчавые волосы... Глядя на молодого, полного жизненной энергии натурщика, Пронина облекала его в одежды своей творческой фантазии, щедро наделяла внутренним горением, облагораживала, возвышала. И вот — «Торжество разума», талантливое произведение, которое по праву приковывает к себе внимание посетителей салона.
«Значит, в искусстве можно лицемерить? — размышлял Кравцов. — Это похоже на двойную жизнь. В творчестве подниматься до больших высот, рваться в будущее, а в личной жизни оставаться обывателем, человеком вчерашнего дня? Нет, на лицемерии далеко не уедешь и долго на высоте не удержишься. Подлинной правды и подлинного мастерства в искусстве достигнет только тот, кто и сам — в жизни, в быту, в мыслях, в идеях — идет дорогой правды. Моральный урод, опустившийся человек не сможет стать мастером. Разрыв между творчеством и внутренним миром художника ведет к провалу. Пронина, скатившись в пьяное болото, потеряв веру в жизнь, не сумеет сегодня создать произведение, равное «Торжеству разума». И Рудин... Что у него за душой? Какие цели волнуют его, какие идеи зовут? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь идеи?..»
Громкий разговор двух «модных» юношей привлек внимание Кравцова. Юноши остановились возле скульптуры «Торжество разума» и, не стесняясь, вспугивая строгую и торжественную тишину, перебрасывались замечаниями, репликами.
— Ну, как? — спросил длинноногий парень в пятнистой рубашке навыпуск. — Как тебе нравится эта штучка?
— Неоригинально! — пробасил в ответ круглолицый с бородкой, помахивая зажатой в руке курительной трубкой. — Слишком все ясно. Выпирает тенденция.
— Да, скучновато и примитивно, — согласился пятнистый. — Теперь нужны вещи, опрокидывающие старые представления об искусстве.
— Прониха еще держится за реализм. И забывает о задачах чисто эстетических.