Дело в том, что работа опасная, и люди не просто пропадают, но и гибнут. Из-за каждого невернувшегося к сроку сотрудника поднимать всех на уши вряд ли станут. Работа опасная, в отрыве от связи, а посему исчезнуть без вести можно было, как говорится, на раз-два. Так что Алексей испытывал обоснованные сомнения в том, что Комитет бросит все силы на поиски отдельной группы, которая и состояла-то всего из четырёх человек.
И всё-таки хотелось верить, что он не просто расходный материал в непонятной игре.
На городском вокзале всё оказалось как прежде, разве что манекены гудели не так сильно, больше шептались. Видимо, как в прошлый раз, некому было их будоражить, оттого они и находились в своём обычном состоянии полуанабиоза. Но и от этого шёпота в жилах стыла кровь, а по спине пробегали табуны мурашек. Покачивались себе на перронах, почти не двигаясь. Прямо как часовая стрелка на часах: глаз её передвижения по циферблату не воспринимает, но стоит отвлечься и вновь взглянуть на часы, как окажется, что стрелка уже передвинулась.
Покидая здание вокзала, Алексей приметил всё ту же жуткую съёмочную, как он когда-то решил, группу, которая всё так и стояла на привокзальной площади среди разбитых автомобилей и мёртвых засохших тел. Если оператор с камерой и репортёрша и переместились, то совсем немного.
Ведомый внезапно нахлынувшим чувством озорства и желанием побороть скуку и, что уж скрывать, накатывающее осознание того, что здесь он может застрять навсегда, он неспешно подошёл к двум манекенам.
- Ну чё, как житуха? – обратился он созданиям, на всякий случай оставаясь от них в паре метров. – Всегда хотел спросить, вы типа вдвоём мутите или как?
Рыжеволосая репортёрша с микрофоном в руке дёрнула головой и стала медленно поднимать свои прозрачные глаза на Плетнёва. Послышалась череда коротких глухих щелчков, как понял Алексей, исходивших от женщины-манекена.
Сколько он уже перевидал их лиц, изменённых, искажённых неизвестной силой, а всё равно на миг отвернулся, когда репортёрша, наконец, подняла голову и посмотрела на него. И Алексей был готов поклясться, что в этом странном взгляде всё-таки присутствовала осмысленность. Где-то там глубоко внутри медленно тлел почти потухший огонёк сознания. Похоже, Гранин был не так уж и не прав, считая их сохранившими разум. Свой, искажённый, непонятный, но разум. И от этого становилось не по себе ещё больше.
Бородатый оператор, когда-то давно бывший высоким и накачанным красавцем, а теперь такой же худосочный с пластиковой полупрозрачной кожей, как и все манекены, тоже отреагировал на появление Алексея.
Это смотрелось и страшно и забавно одновременно, когда с одной стороны репортёрша тянула к Алексею микрофон в ветрозащите, а с другой оператор направлял на него камеру. И происходило это всё как в замедленной киносъёмке, да ещё с резкими рывками. Всё выглядело так, будто они реально увидели интересного прохожего и решили взять у него интервью.
- Ладно, не обижайтесь, - Алексей облокотился на кузов автомобиля, за его спиной, изображая расслабленность и дружелюбие. – Ваша жизнь ваше дело. В конце концов, все мы люди взрослые и сами отвечаем за свои поступки. Отбивать её у тебя не планирую, если что!
Он подмигнул оператору, а тот, разинув рот, издал череду щелчков. Забавно будет, если этот треск имеет хоть какой-то смысл и они с его помощью общаются, подумал Плетнёв.
- Блин, - вздохнул Алексей, - только сейчас понял, что вы же здесь были, когда всё случилось, так? Ну, это же вроде как логично звучит. Может, даже исполняли свой долг журналиста, или как он у вас тут назывался.
Манекены продолжали, пощёлкивая, медленно-медленно двигаться в его сторону, протягивая к нему микрофон и направляя камеру.
И тут его посетила совсем уж дикая мысль.
- Не уверен, что там могло что-то сохранится, столько лет прошло, да и не понятно, на что вы записывали… С другой стороны… Ну а вдруг?!
С этими словами он резко подскочил к оператору и выхватил камеру у него их костлявых рук. Хват, на удивление, а Плетнёв помнил, как манекены могут цепляться, оказался не таким уж и сильным.
Кажется, бородатый оператор слегка обомлел от такой наглости, но быстрее от этого двигаться не стал, лишь продолжал сжимать и разжимать пустые пальцы.