Василий, морщась от боли, выполнил просьбу напарника, скинул рюкзак, пошарил там здоровой рукой, временно взяв пистолет в правую, и вытащил небольшую цифровую видеокамеру на батарейках.
Приняв камеру из рук проводника, Алексей проверил уровень заряда. Почти полный. Ну, они ей до этого не сильно-то и пользовались. Так несколько раз вели съёмки Мертвого города по просьбе Гранина.
Плетнёв направил объектив сначала на Василия, потом на себя, назвал имена, звания и кратко изложил порядок их злоключений, в том числе предательство Гранина, что привёл их в ранее неисследованный и неизвестный мир. Быстро рассказал о том, что они встретили представителей иной человеческой цивилизации, указав, что вступили с ними в вынужденный огневой контакт.
Потом он перевёл камеру на чужака и вновь повторил вопросы, которые задавал ему ранее:
- Ещё раз! – обратился он к пленному. – Твоё имя? Звание? Откуда пришёл? Где ваша база? Сколько ещё людей на вашей базе?
Гляди-ка ты! Лыбиться, подыхает, но не говорит. Походу, идейный. Не исключено, что фанатик. Не любил Алексей фанатиков. Для таких смерть – пустой звук, этого он в своей жизни повидал достаточно.
- Судя по всему, чужак не понимает по-русски, - сказал Плетнёв на камеру, - но при этом реагирует на слово «комитет».
Раненый вновь слегка изменился в лице, было видно, что он постепенно, но неуклонно угасает.
- Без толку это, - констатировал Василий. – Можно сразу пристрелить, чтобы не мучился, а то гляди, как задыхается.
Он, с трудом опираясь здоровой рукой с пистолетом о колено, встал с корточек, распрямившись.
- Что же так воняет-то? – сморщился проводник. – По-моему, это его рюкзак, как думаешь?
Запах некой химии действительно усилился, как и ощущение озона в воздухе.
Алексей собрался было перевернуть умирающего чужака, чтобы осмотреть его рюкзак, в котором до этого он без задней мысли подозревал мобильную радиостанцию, как незнакомец хрустнул чем-то челюстями и внезапно изменился в лице.
Оно вдруг потеряло признаки спутанности сознания, свойственного тяжелораненным людям, страдающих от лихорадки, обретя ясное выражение осознанности и решительности. Его рука необычайно быстро метнулась к плашке на его груди, которую до этого Алексей принял за пульт управления радиостанцией или что-то подобное.
Сначала он подумал, что он полностью оглох, уши, будто за долю секунды залили воском, а мгновение спустя – что он всё-таки погиб и он уже на том свете, настолько изменился окружающий мир, при этом оставаясь прежним.
Перистые листья многочисленных папоротников и ветви хвощей замерли, словно залитые эпоксидной смолой. Летящая стрекоза с расправленными перепончатыми крыльями повисла над головой на расстоянии вытянутой руки. Не желая падать на землю, в воздухе повисли мелкие частицы коры, вырвавшиеся из-под когтей забравшейся на ствол рогатой «игуаны». А вот и сама игуана, на теле которой как приклеенные застыли тени листьев и отсветы пробивающегося сквозь них солнечного света, косит застывшим жёлтым глазом на людей.
Алексей вдруг вспомнил, что надо дышать. Сделал вдох. Воздух с трудом, но проникал в лёгкие, приходилось каждый раз делать осознанный вдох и выдох.
Протянув руку, он прикоснулся к зависшему в воздухе насекомому – рука словно пробивалась через невидимый кисель – дотронулся до насекомого, потом переместил её прямо в воздухе чуть ниже, развернул её прямо в воздухе головой по направлению к земле. Стрекоза осталась висеть там, где он её оставил.
Он точно не умер? Плетнёв закрыл глаза, подождал, открыл. Всё оставалось на своих местах. Прислушался к собственным ощущениям: ссадины саднило, подвёрнутая ещё в Мертвом городе лодыжка ныла. Если это потусторонняя жизнь, то довольно реалистичная. В конце концов, зачем мёртвому дышать?
А это означает, что он, скорее всего, оказался в эпицентре какого-то феномена, и каким-то чудом не подвергся его воздействию.
Повернув голову, Плетнёв заметил рядом с собой проводника, который внешне мало чем отличался от той же увязшей в смоле стрекозы. Его лицо застыло, не успев выразить достаточное удивление прыткости казалось бы умирающего чужака: рот был слегка приоткрыт, верхнее веко на одном глазу чуть ниже, чем веко на другом, капельки пота приклеились к его виску, одна уже успела скатиться по щетинистому подбородку, оторваться, и теперь висела в сантиметре от лица.
Взглянув на чужака, он обнаружил, что тот так и лежит, прижав ладонь к плашке на правой стороне груди. Вот только глаза его смотрели на него вполне осознанно и даже с ярко выраженным удивлением, которое очень быстро сменилось нескрываемой досадой.