Священник раздраженно помотал головой, будто стараясь вытрясти внезапно одолевшую немочь. В висках по-прежнему ныло. Может быть, он чувствовал не мигрень, а так, легкое недомогание, но с непривычки расстроился – надо же, собственный организм ополчился против него! Если ломота не пройдет сама собой, придется что-то делать… Ему не могло прийти в голову, что боль вызвана внешней причиной, той силой, что на протяжении многих дней упорно тащила его сюда. Такое предположение казалось просто невероятным.
С трудом запихивая в себя завтрак, Иеро мрачно размышлял о событиях прошлой ночи и о том, куда ему в следующий раз пристроить Сеги. Пожалуй, сегодня им повезло, но кто знает, что случится завтра? С другой стороны, можно путешествовать в темное время суток – хоппер, конечно, выдержит – но заниматься такими экспериментами в незнакомой местности, где полно хищников, наверняка рыть себе могилу. Священник вспомнил о крылатом кошмаре, навестившем его прошлой ночью, и тут же сделал еще одну мысленную пометку на память. Если не считать гигантских чаек, у которых он в свое время отбил Лучар, прежде никто и никогда не пытался напасть на него с воздуха. Но птицы на побережье скорее всего находились под телепатическим контролем шамана белых дикарей, а эта тварь действовала по собственной инициативе. Да, теперь ему придется стать еще осторожнее!
Седлая прыгуна, Иеро искоса поглядывал на лежащий впереди узкий зев ущелья, но, кроме каких-то маленьких птичек, гонявшихся за насекомыми в мутноватом утреннем тумане, там не просматривалось ровным счетом ничего. Хор ночных голосов давно утих, и только изредка чей-нибудь далекий вопль или рык напоминали о том, что обладатели голодных желудков никуда не исчезли и ждут ночи в своих берлогах. Птички благозвучно чирикали, и, вместе с едва заметным плеском льющейся воды, то были единственные звуки, нарушавшие тишину ущелья.
Однако Иеро внимательно оглядывался по сторонам, когда разобрал баррикаду и выпустил Сеги наружу. Сейчас лишь вывороченные с корнем кусты напоминали о летающем чудище, решившем полакомиться всадником и его скакуном. Священник уселся в седло, и прыгун послушно припустил вперед по сужавшемуся ущелью. В конце его виднелись высокие деревья и можно было надеяться, что склон там более пологий и удобный для восхождения.
Много часов спустя Иеро уже так углубился в лабиринт оврагов и лесных дебрей, что, совершенно потеряв ориентацию, продолжал ехать наобум. Боль в голове постепенно усиливалась, но он не обращал на это внимания. Постороннему зрителю сейчас могло показаться, что всадник выглядит как-то странно; отсутствующее выражение глаз говорило о предельной коцентрации, словно он отчаянно пытался объяснить – или внушить себе – некую мысль.
Зато его скакун явно беспокоился. Дождь перестал, зато густой, как сметана, туман окутал путников сплошной серовато-белой массой, и пробираться сквозь него приходилось почти наощупь. Огромные, покрытые мхом валуны важно выплывали из белесоватой дымки и проваливались туда же, когда попрыгунчик проносился мимо. Деревья по большей части сменились гигантскими зарослями похожих на лопухи растений и папоротниками, чьи макушки плавали где-то в тумане, высоко над головой. Почва стала сырой, болотистой и негромко хлюпала под лапами Сеги. Несчастный хоппер совсем извелся от страха – его большие глаза непрерывно вращались, а длинные уши нервно подергивались то в одну, то в другую сторону.
Впрочем, любое существо, с ментальным даром или без оного, чувствовало бы себя здесь неуютно. Что до священника, то он, казалось, впал в транс и, в то же время, какой-то частью сознания хладнокровно регистрировал все происходящее – например, сейчас они ехали по дну глубокого каньона, который, постепенно повышаясь, вел куда-то вверх. Весь трагизм ситуации заключалась в том, что подобные факты лишь оседали в его памяти, но разум не обрабатывал их – «обратная связь» отсутствовала. Любые тревоги попрыгунчика ласково, но непреклонно подавлялись, и дрожащий, но по-прежнему послушный зверь двигался туда, куда направлял его человек. Преданность хозяину и годы постоянных тренировок пока что держали в узде его животные инстинкты, настойчиво предупреждавшие об опасности.