Как и Англия после 1272-го, когда умирает Генрих. Количество монетных дворов уменьшается до шести – не включая бунтарский Нортгемптон, – а главный с 1279-го и далее – в Лондонском Тауэре, где и будет находиться следующие пятьсот лет: единственное заведение на селе к 1500-му – монополия. Нортгемптон – уже далеко не де-факто столица короля Альфреда – на пути к забвению. Роман не думает, что это из-за того, что город не важен – важен-важен, но только при этом токсичен для интересов властей, выдает на-гора то Доддриджей, то Херевордов, то Чарли Брэдлоу, то агитаторов времен Гражданской войны, то Мартинов Марпрелатов, то пороховых заговорщиков, то Бакалери ди Норан, а то Диан Спенсер. В лучшем случае – позорище, в худшем – бунты или головы на кольях. Возможно, Нортгемптон стал столицей-антиматерией, мятежной параллельной вселенной, о которой не говорят в приличном обществе. Хотя очевидно, что иначе кончиться не могло, Роман винит во всем Генриха Третьего – даже в лучшие времена злопамятного гондона. А его сынок Эдвард еще хуже. В 1277 году триста человек из еврейского населения, кучкующегося у Золотой улицы, казнили – забили камнями, как слышал Ром, по обвинению в отрезании гладких краев старых монет, чтобы расплавить и сделать новые монеты. А на самом деле власти просто торчат евреям кучу денег. Сперва выживших выдворяют из города, а затем всех евреев поголовно изгоняют из страны, жестоко уходя от оплаты долга и оправдывая слово «план» в Плантагенетах.
Весь фокус в воле и возгораемости – так говорит Альма, и Роману кажется, что она права. Огонь воли и дух обязательны, но бесполезны, если твой порох отсырел или прогорает мгновенно. Фокус в том, как ты горишь. Он помнит, как Альма рассказывала, что однажды у нее дома на Восточном Парковом проезде гостили Джимми Коти и Билл Драммонд из группы KLF, показывали клип, как они подпалили лимон фунтов на острове Джура, где Джордж Оруэлл дописывал «1984». Она говорит, ей нравятся фильмы, где на экране видишь каждый пенни из бюджета, но Роман сперва не понял, что почувствовал в связи с тем, как пустили на ветер потенциально спасительные барыши. И все же, как отметила Альма, если бы они этот миллион занюхали, никто бы и слова не сказал. В конце концов Роман приходит к выводу, что это великолепно – это не просто жест. Сожгли не просто бабло, а саму идею денег. Заявили, что золотой дракон, который нас поработил, который позволяет крохотному проценту мирового населения владеть почти всем богатством, который обеспечивает почти универсальную человеческую бедность одним своим существованием, на самом деле не существует, сделан из никчемной бумаги, с ним можно расправиться всего лишь половиной коробка «Свон Вестас». Драммонд – нортгемптонской породы, громадный шотландец из Корби, который ходит здесь в художественную школу и какое-то время работает в дурдоме Святого Криспина. Рому нравится, что на рок-боге – ренегате очевидно тавро города: горящее, праведное и древнее.
Вот вам деньги с местной точки зрения, наперстки с эволюционирующими правилами, долгая афера, которая оттачивалась веками; достигла пика хищнического коварства. Глядя на сотню лет после норманнского завоевания, когда число монетных дворов идет на убыль, а производство валюты централизуется и берется в узду, Роман видит то препятствие, что по-прежнему остается перед жадными до денег королями. Наличка пока что слишком реальная, слишком физическая. Заставить планету поверить, что диски из драгоценных металлов означают урожай или скот, – уже невероятное достижение, но чеканные монеты с гладкими ребрами все еще уязвимы для отрезания, а с материальными золотом и серебром не так просто манипулировать и хитрить, чем с тем, чего вообще практически нет. И в двенадцатом или тринадцатом веке рыцари-тамплиеры, собирающиеся в круглой церкви на Овечьей улице и собирающие дань с местных предприятий в ходе духовного рэкета, выдвигают идею международного векселя или почтового перевода. Они изобретают чек – придумывают бумажные деньги задолго до 1476 года, когда первый английский печатный станок Уильяма Какстона делает возможными банкноты, как раз вовремя, чтобы монетный двор в Лондонском Тауэре в 1500-м стал монополистом по их производству. Учитывая, сколько вреда наделало фискальное оригами тамплиеров, Рому кажется даже обидным, что истребили их только из-за того, что Папа Климентий объявил их геями – двое мужчин на одном коне, вся эта католическая хрень.