Ньютон, тоже знакомый с этим принципом, привносит в монетное дело химические и математические знания. После Большой перечеканки его просят повторить на бис то же самое в Шотландии, в 1707 году. Так и появляются единая валюта и новое королевство Великобритания. Неугомонный, в 1717 году семидесятишестилетний ученый муж объявляет биметаллический стандарт, при котором двадцать один серебряный шиллинг равняется одной золотой гинее. Из-за английской политики платить за импорт серебром и получать за экспорт золотом начинается дефицит серебра, вот Ньютон втихомолку и переводит стандарт Британии с серебра на золото. Лично он поживает неплохо – сам чеканит, сам зарабатывает. Доверившись своим счетным способностям, он, чтобы удвоить наличность, инвестирует в беспроигрышный высокоприбыльный мир Пузыря «Саут Си» сразу двадцать штук – три миллиона, на наши деньги, – а в 1721 году предприятие всплывает брюшком кверху. Экономический гений эпохи остается без последней рубахи. Он позволяет жадности затмить способность оценивать риск, демонстрирует фатальную самоуверенность эксперта в своих способностях – как те микологи, что в итоге травятся омлетом из поганок. И крахом сэра Исаака стало баловство с тем, в чем кто-кто, а он должен бы разбираться, – с рынком, раздутым бондами, известными как деривативы, которые отчасти ответственны и за фиаско с голландскими тюльпанами в 1637 году, за пять лет до рождения Ньютона, и которые наверняка еще потопят мировую экономику почти спустя триста лет после его смерти.
Роман и Дик заселяются в Дом Святого Луки – квартал между улицей Святого Андрея и Нижней Хардингской, где раньше была улица Беллбарн. Он знал Боро всю жизнь, но поселился там впервые. Роман влюбляется в униженное население, древние дома, нахохлившиеся под дождем. Из швов двухэтажных коттеджей лезет побелевшая трава, и под ее линией, под этой чертой бедности Роман читает итого Англии. Эта местность входит в два самых нищих процента населения Великобритании. Даже если просто здесь жить, год идет за десять. Эти люди вытянули короткую палочку экономической теории, они продукт чересчур креативных подсчетов. Граждане, преданные банкирами, правительством и – да, Ром отмазываться не будет, – левыми. Дин полукровка и оба они геи, но что-то они не видят никаких плюсов от поддержки леваками расового и сексуального равенства. Что хорошего от того, что Питер Мендельсон и Уна Кинг не жалуются на жизнь, если неравенство между богатыми и бедными, которое социализм должен устранить, остается подозрительно задвинутым в долгий ящик? Ром сдает красную звезду в 97-м, стоило почуять новых лейбористов и их фронтмена с перекошенной ухмылкой, и становится анархистом и активистом. Он привлекает к себе разных оппозиционеров – то «Защитим муниципальное жилье», то «Спасем Национальное здравоохранение», – смотря какую гадость подкинет правительство. Левеллер Томпсон нашел свое место – земля, с которой сровняли город, – и на том стоит.
Ньютон умирает в 1727-м – в восемьдесят лет и все еще за рулем монетного двора – и потому успевает застать начало перехода к бумажным деньгам. В 1725 году банки выпускают банкноты с напечатанным знаком фунта, но дату, сумму и прочие детали владелец прописывает вручную, закрепляя подписью, как в случае с чеками. Деньги постепенно становятся все абстрактнее, но главная ловкость рук произошла уже сотни лет назад, с изобретением деривативов – концепции, погубившей Ньютона. Дериватив – воображаемый бонд на продажу настоящего товара – это когда кто-то заключает сделку по продаже своего товара по оговоренной сумме в будущем. Падение или рост рыночной цены определяет, кто вложил средства умнее, но что важнее – у деривативного бонда теперь есть потенциальная стоимость и его можно продавать, а прогнозируемая цена постоянно растет. Эта расцепка денег и реальных товаров сыграла немалую роль в тюльпанной лихорадке и Пузыре «Саут Си», когда цена деривативов мира, как слышал Ром, в десять раз превышала где-то шестьдесят триллионов долларов – то есть состояние всей планеты. Черта между реальностью и экономикой – невидимая трещина, что за столетия расширяется до глубокого океанического разлома, откуда с гнетущей регулярностью прут беспрецедентные формы жизни: пузыри и лихорадки, кризисы Уолл-стрит и черные среды, «Энрон» и какой-нибудь очередной неизбежный пиздец; ночные кошмары века рациональности, который старый добрый Уильям Блейк прозвал «сном Ньютона».