Левеллер целует бойфренда в дыму на Замковой улице, а издали доносится сирена, надрывные вибрации ревут с Маунтс на Графтонскую улицу, – водитель наверняка уже обратил внимание, как сложно отвечать на вызовы из Боро, где улицы перекрыли отбойниками в безуспешной попытке предотвратить поиски проституток на машинах – зато в успешной попытке запороть все остальное. Роман ловко щиплет Дина за задницу и чувствует, как вокруг поднимается весь-он-сразу. Он знает, что он семилетний все еще где-то на этих крышах, расхищает лунный свет. Он все еще на баррикадах, все еще пускает жизнь с Шэрон под откос, все еще лежит под оползнем на дворе Пита Бейкера, все еще утаскивает подозрительные товары из оставшегося без присмотра схрона Теда Триппа, все еще помирает в темной гостиной на пятидесятый день рождения, все еще нищий и все еще яростный, все еще спит в костре, все еще ходит по перевернутому мини-басу с апокалиптическим взором, кровавым бильярдным кием. Он тот, кто он есть – в совершенстве, в точности, – и если все, что говорит Альма о бесконечном кольце изразцов на северной стене яслей, – правда, то он тот, кто он есть, навсегда. Где-то позади горят несчастные и прекрасные убогие улицы со всеми драгоценными воспоминаниями. Роман Томпсон смотрит будущему прямо в страшные глаза и знает, кто отвернется первым. Завывая в панической арии, приближается сирена.
БАЛКИ И СТРОПИЛА
Зажеванный в железно-зеленых челюстях Атлантического океана возле Фритауна, на утлом кораблике из Бристоля, раздобревшем от груза сахара и африканцев, Джон Ньютон рыдает и дает зароки, которые сдержит не сразу, молит об изумительной благодати, а на горизонте в свете молний – перекатывающиеся гранитные гривы, оскалы скал и тяжелые лапы лавин. Львиные горы, как назовет эту землю в 1462 году португальский путешественник Педро де Синтра: Serra de Leão. Ромаронг, как ее до сих пор зовет местная народность менде. Сьерра-Леоне – название, порыжевшее от пыли и пропахшее засадой, где из винтажей смертной паники и неумирающего стыда давят сладкие гимны.
Когда Черный Чарли доживает до седин, он уже ни во что не ставит песни и ни во что не ставит часовни. Его церкви теперь – любой пустой сарай, пока веревочный транспорт остается снаружи, прислоненный к дождесборнику. Генри Джордж на твердом земляном полу, солома колет колени сквозь поношенные штаны. Он вдыхает мускус давно ушедших лошадей, складывает бледные ладони и беседует с тем, кто, как ему кажется, слушает где-то далеко-далеко, за всеми звездами и лунами, просто слушает и никогда не ответит и не перебьет, никогда слова не скажет. В дырки в черепице снуют птахи, и Генри слышит над головой их ласковую речь; биение крыл, когда они опускаются на балки и просмоленные стропила, полосатые от помета предков. Его тихие молитвы воспаряют мимо уставших пазов, мимо выгнувшихся досок, а не в обществе мраморных святых и спасителей, которых предают мученической смерти на разноцветных стеклах. Спору нет, теперь от такого поклонения рай ему мнится срубленным из дерева, пахнущим опилками и навозом, и вовсе даже без этих всяких лестниц и статуй. Это представление об грубоватых небесах для него предпочтительнее, чем то, что расписывают священники, и, как он смекает, куда вероятнее. Почто священному раздувать из себя не пойми что? Черный Чарли не верит в полковника Коди, не верит в религиозные песни и картины, не верит в любую институцию, которая кичится собой. Столбы опрокинутого сияния, проломившие дыры в крыше сарая, наваливаются друг на друга, как старые пыльные развалины света, и Генри чешет заклейменное плечо через латаную куртку, а потом снова начинает бормотать.
Западное побережье Африки – древняя лобная доля, воспаленная и распухшая, – выпирает в остужающий океан со Сьерра-Леоне внизу, Гвинеей наверху и Либерией посередине. Педро де Синтра находит эту страну, нарекает в честь гордых холмов вокруг залива, а после него неизбежно приходят торговцы и рабовладельцы; сперва из Португалии, потом из Франции и Голландии. Затем, сотню лет спустя после катастрофического открытия де Синтры, – из Англии, когда Джон Хокинс шлет кораблями три сотни душ, чтобы удовлетворить великий спрос, возникший в только что основанных в Америке колониях. Два века Западная Африка играет роль основного невольничьего рынка, а потом, в 1787 году, несколько британских филантропов создают Провинцию Свободы, где поселяют небольшое количество чернокожих бедняков, азиатов и африканцев, растущее количество которых на лондонских улицах становится слишком накладным, – и в том числе черных американцев, что всего десятилетие назад поддержали британскую сторону в Войне за независимость в обмен на обещание воли. Пять лет спустя, когда их ряды проредили болезни или враждебные туземные племена, пришло подкрепление из снежной Новой Шотландии в числе больше тысячи человек, в основном сбежавшие рабы из Соединенных Штатов, и впоследствии появляется Фритаун – первое убежище для афроамериканцев, сбежавших из тюремной бригады или с плантации; соседняя Либерия последует этому смелому примеру только тридцать пять лет спустя. Постепенно население пополняют все больше освобожденных рабов, которых называют крио из-за их креольского языка – пиджин-инглиша из Америки. Гавань процветает, женщины и черные получают право голоса еще до конца восемнадцатого века. В 1827 году учрежден колледж Фура-Бэй – первый университет Африки по европейской модели к югу от Сахары, – благодаря чему Сьерра-Леоне становится центром образования. В этом заведении на лекциях по праву в 1940 году лощеный и красивый Бернард Дэниелс начинает задумываться о жизни в Англии.