Где-то в другом месте и времени – 1991 год, и Бернард Дэниелс, уже на пенсии, решает еще раз посетить вместе с Джойс Сьерра-Леоне, пока не слишком состарился для путешествий. Дэвид немного знает о современной политике в Западной Африке, но сомневается, что эта поездка – такая уж хорошая идея, и Эндрю его поддерживает. Папа отмахивается от их забот. Его сыновья родились в Брикстоне, никогда не были в Африке, и в их глазах коренных англичан она кажется грозным черным континентом. Бернард и Джойс – африканцы, у них подобных страхов нет. Они просто вернутся домой, и пусть Дэвид каркает о напряжении, рокочущем ныне в львиных горах, это их не переубедит. Бернард бегло проглядывает международную рубрику «Таймс», заключает, что ситуация по меркам Сьерра-Леоне самая обычная. Несколько лет назад Сиака Стивенс уступил место в пользу другого лимбы – генерал-майора Джозефа Момо. Следуют традиционные попытки переворота – или заявления о них, – и следует обычное возмездие в виде переспелых фруктов вдоль Кисси-роуд. Конечно, еще Момо вынужден вернуть многопартийную политику, пока в рядах оппозиции раздается мрачный ропот, но Бернард знает, что если ждать для путешествия подходящей политической погоды, то они с Джойс не уедут никогда. Решено. Рейс забронирован. Больше Дэвид, Эндрю и их семьи ничего не могут поделать, кроме как скрестить пальцы и надеяться на лучшее, а это, понятно, никогда не помогает. В переживаниях из-за шаткой политики в Сьерра-Леоне никто не подумал о том, что творится за границей в Либерии, а именно о кровавой и ужасной гражданской войне, которую срежиссировал лидер Национального патриотического фронта Чарльз Тейлор. Это ему принадлежит самый мощный и убедительный слоган, когда-либо звучавший на выборах:
Я УБИЛ ТВОЮ МАМУ.
Я УБИЛ ТВОЕГО ПАПУ.
ГОЛОСУЙ ЗА МЕНЯ.
Тейлор решает, что в его интересах разжечь борьбу и в Сьерра-Леоне. Он помогает основать Революционный объединенный фронт с этническим темне во главе – капралом Фоде Санко, экспертом в партизанских войнах, обученным в Британии и Ливии. Когда в Сьерра-Леоне развязывается гражданская война, Бернард и Джойс оказываются в самом ее разгаре – им семьдесят, они крио, которых не любят туземные племена, перелеты в страну и обратно отменяются и выхода нет. Ужас. Прямо через улицу под невообразимые шок, страх и мольбы обрывают жизни – редко выстрелом, редко быстро. Это и модные убийства «ожерельем» из горящих шин, и двадцатиминутные казни тупыми мачете, после которых сами убийцы выбиваются из сил. Съежившись в отеле, пара выглядывает из-за задернутых штор на плывущий дым, на злую черную волну, что хлещет по улице. Тем временем в Англии Дэвид и семья в панике, обзванивают туроператоров, посольства, и в конце концов каким-то чудом возвращают родителей – потрясенных, но невредимых. Невредимых – и в случае Бернарда как будто неизменившихся. Все, что он видел, только подтверждает его давние убеждения, что туземные племена Сьерра-Леоне – дикари, которые только приобрели от колониального правления и не способны без него существовать. Что до мнений о делах ближе к дому, то и они остаются прежними. Бернард все еще отказывается проявлять внимание и поддержку детям Эндрю в той же мере, что и детям Дэвида, а попытки Эндрю доказать отцу, что тот не прав, заставляя Бенджамина и Маркуса просиять на академическом поприще, уже въелись и стали у него навязчивыми. Дэвид наблюдает за тем, как все разворачивается, словно за историей о призраках – жутким, необъяснимым повторением событий и настроений прошлого, неумолимо проявляющихся в нынешнем дне, в 1997 году. Наконец однажды субботним утром ему звонит брат, который едва может говорить, едва может выдавить слово. Маркус, его старший сын, покончил с собой. Энди только что сообщили об этом из колледжа. Предположительно, давление из-за экзаменов. О господи. Страшная замедленная авария, начавшаяся сорок лет назад во Фритауне, достигает столкновения, и семейство Дэниелсов оказывается контуженным и парализованным среди эмоциональных обломков, пока на ветру вдоль Кисси-роуд кивают цветы.
1997-й год, и Железнодорожный клуб в конце дороги Святого Андрея у Замковой станции – практически все, ради чего живет Эдди Джордж. Ему уже восемьдесят, если не больше, и он болеет такой штукой, которую не умеет произнести, – склероз или как его там, – но если он может добраться из дома в Семилонге до своего обычного столика в клубе, то рад уже просто пропустить кружечку «Гиннесса» и повидать друзей. Туда ходят самые разные люди со всего района, вот что Эдди так нравится. Парочки с детьми, много старушек и старичков вроде него самого, и молодые красавицы, на которых не грех и полюбоваться. Часто там он встречается с Миком Уорреном и его семейством – женой Кэти, иногда его растрепанной сестрой и двумя мальчишками, Джеком и Джо. Джеку шесть или семь, и ему нравится болтать с Эдди. Эдди тоже нравится. Говорят они обо всякой ерунде, а ему вспоминается, как он сам был мальчишкой, играл в маленькие фургончики с братьями и сестрами на тротуаре прямо перед домом на улице Алого Колодца, а потом папа перед смертью подарил Эдди свой смешной велосипед с прицепом. Чертова штуковина развалилась всего пару недель спустя. Эдди посмеивается от одного воспоминания о ней, когда звонит такси, чтобы съездить в Железнодорожный клуб, но от смеха начинается колотье в груди, так что в ожидании он садится на софу и успокаивается. День серый и в глазах Эдди, пока он сидит в крошечной гостиной, какой-то мрачноватый. Он думает включить свет, чтобы стало хоть чуточку повеселее, и к черту расходы, но тут подъезжает и сигналит снаружи машина. Стоит всего лишь встать, как мысли и чувства словно отливают из головы к ногам. Он позволяет молодому расторопному водителю довести его от входной двери до заднего сиденья, где его еще нужно пристегнуть как полагается. Хотя бы тепло, и, когда заводится машина и они укатывают прочь, он видит за окном, как скользят вверх по холму соседские дома и многоквартирники, пока они спускаются по улице Стенли к дороге Святого Андрея. Улица Стенли, улица Бейкера и улица Гордона. Много лет Эдди прожил в Семилонге, пока не понял, что это все имена знаменитых английских генералов, которые осаждали Мафекинг уж больше ста лет назад. А долго он жил с впечатлением, что это все как-то связано с киноактером Стенли Бейкером, и эта мысль тоже вызывает улыбку. Такси сворачивает налево, на дорогу Святого Андрея, а справа от него – склады, предприятия по ремонту мебели и сараи, стоявшие здесь, сколько Эдди себя помнит, – кое-какие еще с вывесками над облезающими деревянными воротами, которые Эдди кажутся какими-то викторианскими. Через дорогу от них, слева от него, в аккуратной череде мелькают прорехи параллельных холмистых улиц, составляющих Семилонг: Хэмптон-стрит, Брук-стрит и прочие. Эдди всегда здесь было очень хорошо. Район ему нравится, хотя никто не скажет, что тот в добром состоянии. Ни в коем случае не самое худшее жилье, но все же если говорить о местах, о которых заботятся, то Семилонг далеко внизу списка. А дело, если спросить Эдди, в том, что место, где он живет, слишком близко к тому месту, где он жил раньше, – то есть к Боро, или Весенним Боро, как их вроде бы называют нынче. Как будто бедность и упавшие цены на недвижимость заразны и перекидываются с округи на округу, если их не держать в карантине – например, завесить дверь одеялом, промоченным дезинфицирующим средством, как делали на улице Алого Колодца, когда кого-то сваливала алая лихорадка. Эдди помнит, что – прямо как с путаницей из-за Стенли Бейкера – когда-то думал, будто алой лихорадкой болеют только жители улицы Алого Колодца; может быть, у тех, кто с Зеленой улицы, зеленая лихорадка. Его никогда не перестанет удивлять, что взбредает на ум в детстве, и он надеется, что в клубе сегодня будет и малыш Джек. В окне справа теперь трава и деревья, сбегающие к буро-зеленой реке, – это место в молодые годы Эдди всегда звали Лужком Пэдди, хотя теперь и для него, небось, выдумали новое название. Он вглядывается красными глазами в старую детскую площадку у основания травянистого склона, которую до сих пор именует Счастливой Долиной. Из облаков падает тонкий лучик, чтобы разлиться по ржавой карусели и языку ветхой горки, и Эдди чувствует, как к горлу подкатывает ком, так ему все это дорого. Он помнит свои приключения в камышах на кромке воды с другими чумазыми мальчишками, и как они пугали друг друга, прикидываясь, будто в речке живет длинное чудище, которое их утащит, если подойти слишком близко. Теперь он смотрит на пустой лужок и чувствует, что все эти дни по-прежнему где-то там, в стремнинах, на скрипучих качелях, все еще длятся, вот только он слишком далеко, чтобы их толком разглядеть. Иначе быть не может. Он не находит в себе сил поверить, что любой миг, любой человек, любая вещь утрачиваются навсегда. Просто он и все остальные идут дальше и оказываются во временах и обстоятельствах, которые не понимают и не любят, а потом уже не получится вернуться туда, где они были довольны и счастливы. Нынче в мире много всего, чего Эдди невдомек. Не знает он, что думать об этом новом правительстве, этих лейбористах – которые что-то не говорят и не выглядят, как лейбористы, которых помнит он, – и о принцессе Диане, погибшей в автоаварии, что заст