ДЖОН БАНЬЯН: Тогда у нас есть другое общее кое-что, к именам, роду занятий и нынешнему бестелесному состоянию вдобавок. У меня тоже была семья, от коей меня отлучили, когда держали в четырех стенах.
ДЖОН КЛЭР: [Радостно.] В четырех стенах? Так меня тоже держа ли в четырех стенах! Мы ни дать ни взять отражения друг друга! А где держали вас?
ДЖОН БАНЬЯН: В тюрьме, из-за проповедей. А вас?
ДЖОН КЛЭР: [Вдруг уклончиво и обтекаемо.] А… в больнице.
ДЖОН БАНЬЯН: [Озабоченно.] Значит, вы терзались плотью?
ДЖОН КЛЭР: Ну… нет. Не совсем. Не то чтобы плотью. Впрочем, настрадался я и от скверной хромоты.
ДЖОН БАНЬЯН: Значит, не плотью. Понимаю. [Издали доносится БОЙ ЦЕРКОВНЫХ ЧАСОВ – один удар.]
МУЖ: Мы как будто тут уже несколько часов сидим. Как думаешь, это пробило половину первого или час?
ЖЕНА: А тебе-то что? Хоть половину первого, хоть час. Для нас с тобой время больше не движется. Для нас теперь навсегда слишком поздно. Или кто знает? Хоть слишком поздно с четвертью. Не знаю. [Они снова впадают во враждебную тишину.]
ДЖОН КЛЭР: Что значит – понимаете?
ДЖОН БАНЬЯН: Что?
ДЖОН КЛЭР: Когда я сказал, что меня держали в больнице не из-за терзаний плоти, вы сказали: «Значит, не плоть. Понимаю». Что вы поняли?
ДЖОН БАНЬЯН: Это фигура речи. Выкиньте из мыслей.
ДЖОН КЛЭР: Нет, не выкину, потому что здесь чувствуется какой-то намек, не так ли?
ДЖОН БАНЬЯН: Намек?
ДЖОН КЛЭР: Ах, не прикидывайтесь дурачком. Как дурачок я любому дам сто очков вперед. Вы отлично знаете о природе намека, о котором я говорю. Вы так же могли бы сказать: «Если не плоть, то что?» Попробуйте отопритесь. ДЖОН БАНЬЯН: И не подумаю отпираться. Я решил лишь, что вы страдали от недуга разума или же души, и оттого нимало удивлен был, что в больницах подобные хвори излечивают. Уверьтесь, я не желал судить ясность вашего рассудка.
ДЖОН КЛЭР: Вы не желали назвать меня тронутым? Есть и не такие сдержанные во мнениях люди.
ДЖОН БАНЬЯН: Меня и самого поносили этакими словами, паче того – богохульником и дьяволом. Сдается мне, это сделано за правило, чтобы любого с мечтою в душе и смелостию говорить о ней бранными словами язвили; особливо ежели мечта та колет глаза богатым или претит естественному ходу вещей.
ДЖОН КЛЭР: Золотые слова! Как славно вы облекли в них свою мысль. Когда страшатся, что глаголится истина, посмевшего раскрыть рот запирают под замок и клеймят преступником или же безумцем. Не о том ли говорит мой собственный пример, ибо если самого лорда Байрона зовут сумасшедшим, то кто от этого убережется? Это за пределами моего понимания.
ДЖОН БАНЬЯН: [Пауза, пока БАНЬЯН рассматривает КЛЭРА с пониманием и жалостью.] Равно и моего. [Новая пауза, задумчивая и глубокомысленная.] Выходит, в сей век незримых лошадей и поныне столпятся тюрьмы и неправедность. Не надо и чаять, что настал Новый Иерусалим?
ДЖОН КЛЭР: Должен признаться, не заметил его в этих околотках, хотя, быть может, он и появлялся, пока я лежал в больнице, и никто мне не сказал.
ДЖОН БАНЬЯН: [Качает головой в разочаровании.] Будь это правда, мы все были бы святыми.
ДЖОН КЛЭР: А что, если и так?
ДЖОН БАНЬЯН: Тогда это мысль тягостная.
ДЖОН КЛЭР: Вы правы. Так и есть. Мерзее невидимого навоза. Жалею, что высказался. [Они с БАНЬЯНОМ впадают в хмурое молчание.]
МУЖ: И возляжет лев с ягненком. Это Библия.
ЖЕНА: О, а в Библии говорится, проснется ягненок наутро или нет?
МУЖ: Селия, мне казалось, тебе нравится Библия.
ЖЕНА: Джонни, в Библии много чего есть, от сих до сих, от Сима до Сифа. И все их родственники впридачу. Так что, ты признаешься? Что возлежал с ягненком?
МУЖ: Я не святой.
ЖЕНА: Да, это ты нам уже рассказал. Да и лев из тебя так себе. Да и мужчина. Ты всего лишь пустозвон, вот и приходится без конца слушать, как звенит.
МУЖ: [Вздрогнув.] Ты сказала, музыка прекратилась.
ЖЕНА: Прекратилась. [Пауза.] Так о чем там шептала трава?