МУЖ: Не знаю. Ни о чем. Сама знаешь эту траву. Вечно шепчет. Чем ей еще заняться-то. Что она знает? Это же трава, господи боже.
ЖЕНА: Говорят, вся плоть – трава.
МУЖ: Ну, не моя. Это не про меня. Я не трава.
ЖЕНА: Трава-трава. Как же нет, если да. Ты себя-то видел? Только ты сперва распустился, а потом позеленел.
И, как и любая плоть, ты свое отцвел, а теперь пришла пора пожинать плоды. И останется это у тебя на совести на целую вечность. Музыка так и будет играть. А трава так и будет шептать. [Под портиком позади СЛЕВА показывается СЭМЮЭЛЬ БЕККЕТТ. Он замечает пару на ступенях, но не замечает КЛЭРА или БАНЬЯНА в альковах. БЕККЕТТ встает за спиной у пары, смотрит на них с удивлением, а они не обращают внимания.]
МУЖ: Вечность. Боже, сказала так сказала. Чертов шепот целую вечность.
БЕККЕТТ: Вечер? И вам добрый вечер.
ЖЕНА: Это мне придется жить с шепотками и кривотолками.
БЕККЕТТ: Кривотолками? Что-то я вас не понимаю.
МУЖ: О, а это я, что ли, виноват?
БЕККЕТТ: Я не говорю, что это вы виноваты, просто говорю, что не понимаю.
ЖЕНА: Ну, это же ты у нас с тайнами, секретами и делишками.
БЕККЕТТ: А, и правда, все говорят, что я нечитаемый.
МУЖ: О, снова-здорова. Бросай уже свои долгие паузы, иносказания и намеки, без которых не можешь. Они мне уже вот где.
БЕККЕТТ: Вы уж простите, но, по-моему, вы не понимаете со временную драму.
ДЖОН КЛЭР: Они вас не слышат. Мы это уже проходили.
ЖЕНА: Это мне все вот уже где.
БЕККЕТТ: [Испуганный, БЕККЕТТ разворачивается к КЛЭРУ и БАНЬЯНУ.] Кто здесь? Что происходит?
ДЖОН БАНЬЯН: Оставьте волненья. Мой друг мне все уже растолковал. Мы, как и вы, лишь усопшие тени, а живые души, подобно паре на ступенях, не зрят нас и не внемлют.
ДЖОН КЛЭР: Больше того. Сомневаюсь, что они нас и чуют.
БЕККЕТТ: Усопшая тень? Только не говорите, что я умер. Я даже не кашлял. Мне кажется, это больше похоже на какой-то сон.
ДЖОН БАНЬЯН: То же полагал и я, и все же говорят, что мы уж на середине двадцатого века после рождества Господа нашего, а сам я провел под землей не меньше двухсот лет.
БЕККЕТТ: Две сотни лет? Ну, со мной-то все в порядке. [БЕККЕТТ оглядывается и обводит рукой городской центр.] Все это как после войны, а сам я, насколько мне известно, сплю в отеле в не самых приятных 1970-х.
ДЖОН КЛЭР: Отель! 1970-е! Не знаю, что из этого труднее вообразить!
ДЖОН БАНЬЯН: Вы сказали, после войны? То новая гражданская война?
БЕККЕТТ: Гражданская? Боже, нет. Так вот вас откуда занесло? Главным образом война была с Германией; вторая из мировых войн. Они сровняли Лондон с землей, англичане разбомбили Дрезден, а потом американцы вообще сбросили на японцев такую штуку, которую вы и представить себе не можете, и тогда уже все кончилось.
ДЖОН БАНЬЯН: [БАНЬЯН тоже оглядывает окружающий город со скорбным видом.] Так значит, путешествие страны зашло не дале Города Разрушения. По моим расчетам, тогда мы на Ярмарке Тщеславия.
БЕККЕТТ: Это вы мне Баньяна цитируете?
ДЖОН КЛЭР: А что ему остается. Он Джон Баньян и есть. А я Байрон.
ДЖОН БАНЬЯН: [БЕККЕТТУ.] О, не слушайте его. [КЛЭРУ.] Нет, вы не Байрон, вы другой. Вы нас обоих выставляете в неподобном свете. Вы же сами назвались Джоном Клэром. Вот и не юлите боле, не то мы все запутаемся хуже вашего!
БЕККЕТТ: [БЕККЕТТ недоверчиво смеется.] Джон Баньян. И Джон Клэр. Вот это сон, всем снам сон. Надо будет опять заехать в этот отель.
ДЖОН КЛЭР: [Удивленно и недоверчиво.] Джон Клэр. Вы слышали о нем? Вы слышали обо мне?
БЕККЕТТ: А как же. Я сам писатель и знаком с вами обоими, и уважаю ваши достижения. Ваши, мистер Клэр, особенно. В мое время вас помнят как крестьянского поэта – возможно, величайшего лирика, которого взрастила Англия, а потом несправедливо затоптала, когда вы умерли в дурдоме и все прочее. [Пауза.] Вы же знали, что умерли в дурдоме? Надеюсь, вы меня простите за такую нечуткость.
ДЖОН КЛЭР: О, я уже все знаю. Я при этом присутствовал. Но ответьте, помнят ли мою дражайшую женушку? Мэри Клэр, в девичестве Мэри Джойс?
БЕККЕТТ: [БЕККЕТТ всматривается в КЛЭРА серьезным и испытующим взглядом.] Ах да. Ваша первая жена. Да- да, очень известная история, в литературных кругах обсуждают до сих пор.
ДЖОН КЛЭР: Тогда я рад. Было бы горько, кабы меня помнили лишь за безумие.
ДЖОН БАНЬЯН: [БЕККЕТТУ.] Вы сказали, что и сами будете писатель. Известно ли нам ваше имя?
БЕККЕТТ: Сомневаюсь, что это вероятно. Вы оба умерли задолго до того, как я родился. Я Сэмюэль БЕККЕТТ. Можете звать меня Сэмом, а я буду звать вас Джонами. Это же Нортгемптон, верно? Портик церкви Всех Святых?