ДЖОН БАНЬЯН: Я как раз желал задать вам вопрос, почто вы сюда явились. И мистер Клэр, и я родились неподалеку и часто наезжали в сии края, однако же в вашем говоре мне послышался ирландец. Что привело вас сюда – в посмертии или же снах, как вам угодно?
БЕККЕТТ: Ну, в первом случае крикет, а позже – женщина.
ДЖОН БАНЬЯН: Крикет?
ДЖОН КЛЭР: О, мне нюансы этой игры известны как мои пять пальцев. Вам обязательно надо ее увидать!
БЕККЕТТ: Конечно, я играл против Нортгемптона на «Каунти-Граунд». Мы жили в отеле рядом с полем, а вечером после матча мои товарищи по команде решили развлечься выпивкой и проститутками, ведь и того и другого в этом городе в изобилии. Сам я больше склонялся провести вечер в обществе старых готических церквей Нортгемптона, не менее многочисленных. Пожалуй, воспоминание об этом вечере и привело меня во снах обратно, хотя признаюсь, что вы двое разнообразили рутину.
МУЖ: Ну ладно! Ладно, у нас было. Довольна?
ЖЕНА: [Холодно, после паузы.] А ты доволен?
МУЖ: [С вызовом, после момента размышлений.] Да! Да, я был доволен! Это было прекрасно, я никогда не был довольней. [Уже не так уверенно, после паузы.] По крайней мере, в начале.
БЕККЕТТ: Что это здесь творится? [БАНЬЯН и КЛЭР переглядываются, потом нехотя поднимаются из каменных альковов и медленно присоединяются к БЕККЕТТУ рядом со ссорящейся парой.]
ДЖОН КЛЭР: Мы сами не вполне уверены. Если бы мы держали пари, я бы объявил, что они ссорятся из-за случая неверности.
ЖЕНА: И когда?
МУЖ: Что? Когда – что?
ЖЕНА: Ты сказал: «По крайней мере, в начале». Когда все началось?
МУЖ: Это важно?
ЖЕНА: О, сам знаешь, что важно. Отлично знаешь, что важно, когда начались твои делишки. Смотри мне в глаза и отвечай. Когда?
МУЖ: [Неловко.] Ну, какое-то время назад.
ЖЕНА: Какое-то время. Сколько? Два года назад?
МУЖ: Не помню. [После паузы.] Нет. Больше.
ЖЕНА: Грязная ты дрянь. Грязная ты тварь. Сколько? Сколько ей было, когда все началось?
МУЖ: [Страдальчески.] Ты же знаешь, я не запоминаю дни рождения. [ЖЕНА смотрит на МУЖА со злобой и отвращением, и они снова замолкают.]
БЕККЕТТ: Очень похоже на то, что неверный муж встречался с молодой девушкой. Даже, пожалуй, девочкой.
ДЖОН БАНЬЯН: А в ваше время лета производили разницу великую? Ужель неверности и измены самих в себе недостаточно для объяснения их несчастья?
БЕККЕТТ: Это зависит от того, сколько конкретно лет второй стороне. В наше время обычаи отличаются от ваших. Теперь есть такое понятие, как «возраст согласия», и если о нем забудешь, то напросишься на проблемы.
ДЖОН КЛЭР: [Вдруг с тревогой.] И какой это возраст?
БЕККЕТТ: Кажется, обычно шестнадцать. А что?
ДЖОН КЛЭР: [Слегка уклончиво.] Без особой причины. Будучи поэтом, я обыденно стараюсь вникать в суть вещей.
ДЖОН БАНЬЯН: [После паузы.] Что ж, пора мне и честь знать. Граф Питерборо не станет вечно волокититься с оглашением эдикта, а тропа моя трудна и конца не имеет. Беседы с вами просветили мой ум, и ежели завтра уготовано проснуться мне в казематах в Бедфорде, смею уверить, что нынешний курьез послужит мне забавою великой.
ДЖОН КЛЭР: Не скрою, мне было чрезвычайно отрадно познакомиться с вами, пускай и в столь туманных обстоятельствах.
БЕККЕТТ: Да, счастливо. И между нами: что вы на самом деле думали о своем Кромвеле?
ДЖОН БАНЬЯН: Ах, славный человек. [Не так уверенно, после паузы.] Хотя бы попервоначалу. И все же, вопреки всем его антиномическим убеждениям, не сомневайтесь, святым он не был. Ах, что ж. Оставлю вас наедине в сем боро Души. Доброй вам ночи, добрые люди. [БАНЬЯН устало уходит со сцены СЛЕВА.]
ДЖОН КЛЭР: И вам.
БЕККЕТТ: Ага, берегите себя. [КЛЭР и БЕККЕТТ наблюдают, как удаляется БАНЬЯН, а потом возвращаются к созерцанию пары на ступенях.] Ну, для круглоголового он вроде ничего. А ваши впечатления?
ДЖОН КЛЭР: [С легким разочарованием.] Он показался мне не столь высоким, как то выставляют иллюстрации. [После паузы.] Итак, говорите, в ваше время обо мне благосклонно отзываются. Всем пришелся по душе мой «Дон Жуан»?
БЕККЕТТ: Нет, то был Байрон. Вас уважают за стихи – за «Календарь пастуха» и отчаянные поздние вещи вроде «Я есмь». Дневник, который вы вели на пути из Эссекса, считается одним из самых душераздирающих документов английской литературы, и вполне заслуженно.
ДЖОН КЛЭР: [Пораженно.] Право, а мне казалось, я его выбросил! Так значит, в народной памяти отложилась моя дорога из тюрьмы Мэттью Аллена в лесу к дому моей первой жены Мэри в Глинтоне. Ах, какая тонизирующая одиссея, сколько подвигов я совершил, сколько мест повидал. [Пауза, пока КЛЭР недоумевающе морщится.] Еще раз, как все кончилось? Не припоминаю…