БЕККЕТТ: Эдем. Ну, между прочим, об этом месте есть разногласия.
ТОМАС БЕККЕТ: Разногласия? Что еще за разногласия? Мне не доводилось слышать.
БЕККЕТТ: Ох, бросьте, не хочется в это влезать. Есть люди, которые говорят, что книгу Бытия написали намного позже, чем другие, а вначале поставили только из-за ошибки в порядке. Иначе даже без инцеста трудно понять, откуда взялась населенная земля Нод, куда изгнали Каина.
ТОМАС БЕККЕТ: А я допрежь мыслил самою тревожною стороною сна вести о грядущем мученичестве. Тешусь надеждою, что позабуду обо всем по пробуждении, и мою душу мерзит, что подобные богохульства звучат даже в незваных мыслях моих.
БЕККЕТТ: Я не хотел вас расстраивать. Вами я всегда восхищался, и не хотел бы, чтобы мой разговор со святым занимало только несчастье мисс Джойс в десять лет.
ДЖОН КЛЭР: [Внезапно, придавленным и нервным голосом.] Это был брачный акт!
БЕККЕТТ: [Непонимающе.] Что? Ее отношения с братом? От куда вы такое взяли?
ДЖОН КЛЭР: [На миг сбившись с мысли, потом восстановив самообладание.] Почему это я… а! Вы говорите о своей мисс Джойс. Не обращайте внимания на мои сумасшедшие излияния. Это хуже чем вздор. Порою сам не знаю, что несу. [Пауза, пока он пытается найти безопасное направление для разговора.] Должно быть, она вам очень дорога, ваша подруга, коли вы навещаете ее во время невзгод.
БЕККЕТТ: Она была милой и добродушной девушкой, полной энергии и света, как и предполагает ее имя. Если она старалась говорить ясно, то произносила чрезвычайно остроумные вещи. И танцовщицей была одной на миллион, а уж как изображала Чарли Чаплина – загляденье, хотя сомневаюсь, что вам известно его творчество.
ТОМАС БЕККЕТ: Сие имя мне неведомо.
ДЖОН КЛЭР: Чарли я знал много, но ни один Чаплин на ум не идет. Каких же он был манер, коли ваша подруга так метко ему подражала?
БЕККЕТТ: У него была особенная походка и усы, и он шевелил бровями. Лючия могла повторить все. Главным в его искусстве являлся пафос обездоленных или простых людей. Он изображал неустанного странника, вроде вас, только во времена, когда железные дороги стали длиннее и здания – выше. Он вызывал скорбь по великой несправедливости жизни, а потом смех при виде триумфов личности. Не думаю, что сам он был счастливым человеком. Помню, что читал кое- что у режиссера Жана Кокто… нет, не спрашивайте, слишком сложно объяснять… он упоминал, что Чаплин говорил что-то в том духе, будто главная печаль его жизни – что он разбогател, играя бедных.
ДЖОН КЛЭР: И снова мы завели речь о чувстве вины – впрочем, если бы главной печалью моей жизни было богатство, я вряд ли бы печалился.
ТОМАС БЕККЕТ: Возможно, тяготы богатых – те же, лишь обходятся дороже. Порою мнится мне, что сердце короля и доброго друга моих отроческих лет тягчится весом злата.
БЕККЕТТ: Что ж, если заговорили о чувстве вины, то вашему королевскому приятелю досталось. Вообще-то если подумать, досталось ему порядочно. Из-за того, что он с вами сделал, Рим во искупление назначил ему порку несмотря на то, что он король. Как я слышал, он встал на колени и все вытерпел. Значит, явно понимал, что заслуживает наказание.
ТОМАС БЕККЕТ: Короля секли, и он по доброй воле снес поругание?
БЕККЕТТ: Именно так. Общеизвестный случай. Как раз после вашей эксгумации, когда обнаружилось, что вы нетленны. Как по мне, так ему еще повезло отделаться одной только поркой.
ДЖОН КЛЭР: Я бы заставил его встать на колени и оттирать пол собора. Он бы до сих пор там ползал.
ТОМАС БЕККЕТ: [В ужасе.] Его секли. Короля секли. За то, что он сделал со мною.
БЕККЕТТ: В общем так. Скажем так, никто не говорил, что его засудили.
ТОМАС БЕККЕТ: Но если тако обошлись с ним, то что же он?..
БЕККЕТТ: Вы не захотите слышать подробности.
ДЖОН КЛЭР: Нюансы. Нет, здесь я согласен.
БЕККЕТТ: Вам будет легче без них. Незачем волноваться без необходимости.
ТОМАС БЕККЕТ: [Ворчливо и обиженно.] Нет. Нет, незачем. Ежели на то пошло, и вас не принуждали объявлять сии вести.
БЕККЕТТ: Не хотелось бы думать, что я испытываю вошедшее в поговорки терпение святого.
ТОМАС БЕККЕТ: Пытать мое терпение – меньшее из ваших преступлений, когда вы искали подсечь самую веру мою своими умствованиями.
БЕККЕТТ: Не искал я такого.
ТОМАС БЕККЕТ: И все же с небрежением отзываетесь об Эдеме и первородителях наших, вводите в мысли о срамной любви меж Евой и сынами ее и толико же упорствуете, что настал двадцатый век от рождения Господа нашего, а Господь не спустился на землю?