ЖЕНЩИНА: О, я-то мертва. Тут никаких вопросов. Попала в водный бунт, когда в шестидесятых стало совсем плохо, и сердечко не выдержало, мне-то было уже хорошо под семьдесят.
ДЖОН КЛЭР: Тебе не дашь семидесяти.
ЖЕНЩИНА: Как мило. Но это я в тридцать, когда выглядела лучше всего. Если совсем уж честно, на меня молодую взглянуть страшно, а потом с возрастом малость отощала. А зачем я пришла – так это из-за них. [ЖЕНЩИНА-МЕТИСКА кивает на пару на ступенях.]
ДЖОН КЛЭР: Значит, ты их знаешь?
ЖЕНЩИНА: О да. Ну, при жизни-то мы не встречались, но про них я все знаю. Он, мужик – Джонни Верналл, а женщина – его жена Селия. В эту ночь их дочка заперлась дома на Школьной улице, и они пришли сидеть здесь под портиком до утра. А лично я знала их дочь, Одри.
ДЖОН КЛЭР: Ах да. Ту самую, с которой все это сотворили. Мы с другими призраками пытались в этом разобраться. По всему выходит, скверное дело.
ЖЕНЩИНА: О, еще бы. Еще бы. Но, с другой стороны, иначе быть не могло.
ДЖОН КЛЭР: Откуда же ты ее знаешь, это несчастное дитя?
ЖЕНЩИНА: Ну, когда мы познакомились, она уже была старушкой. Однажды ночью в молодости я крепко влипла, а она спасла мне жизнь. Она оказалась самым страшным и прекрасным человеком, что я встречала в жизни, и в ту ночь для меня все круто изменилось. Если в дальнейшем я и помогла множеству людей, то только благодаря ей. Если бы не она, я бы умерла и ничего бы не было – ни анкеты, ничего. Вот кто настоящая святая – Одри. Она мученица, и эта ночь – канун момента, когда ее повели на костер. Поэтому я и пришла. После всего что для меня сделала Одри, по-другому я не могла. Не могла не прийти и не увидеть, не могла не стать свидетельницей.
ДЖОН КЛЭР: Если во всем этом и есть поэзия, то кажется, ее центральный предмет – униженные женщины. [Пауза.] Но я совсем позабыл о манерах! Молодая дама стоит на ногах, а я ни разу не предложил присесть!
ЖЕНЩИНА: [Она смеется, двигается к алькову ДЖОНА КЛЭРА.] О, спасибо большое. Я…
ДЖОН КЛЭР: [Слегка встревоженный, испугавшись, что его не правильно поняли.] Нет-нет, не здесь. Это мое место. Место для гостей я держу на другой стороне. Говорят, там весьма удобно.
ЖЕНЩИНА: [Удивленная, но скорее позабавленная, чем обиженная.] А, ладно. Ну хорошо. Здесь вот, да? [Она садится в алькове СЛЕВА от двери.] М-м. А ты прав. Очень славно. Славное местечко.
ДЖОН КЛЭР: Ну, не такое славное, как мое, но я искренне надеюсь, что оно удовлетворит твоему вкусу.
ЖЕНЩИНА: [Смеется, очарованная откровенностью.] Нормально. Почти как трон. Так что я пропустила с Джонни и Селией?
ДЖОН КЛЭР: Большую часть, по всей видимости, ты знаешь и так. Жена упрекала мужа, пока он не признался во всем, и тогда она упрекала его еще больше. Совсем недавно он обратил внимание на то, что она понимала, что происходит, и в этом свете считается соучастницей в их недостойных обстоятельствах.
ЖЕНЩИНА: И как она к этому отнеслась?
ДЖОН КЛЭР: Поперву замечательно дурно. С негодованием отрицала обвинения, хотя я не мог не думать, что в сущности своей неискренне. Затем через какое-то время, похоже, смирилась со сказанным, после чего сидела с видом самым затравленным и сокрушенным. Ныне ее озаботила мысль, что они в аду, хотя мне общепринятым и популярным мнением кажется, что это чистилище.
ЖЕНЩИНА: Что, вот это все? Не, чушь, это рай. Все это рай.
ДЖОН КЛЭР: Верно ли?
ЖЕНЩИНА: Еще как верно. Сам глянь. Это же чудо.
ДЖОН КЛЭР: Что, даже инцест и страдания?
ЖЕНЩИНА: Что вообще есть жизнь, чтобы растлевать собственных детей; что есть дети; что есть сексуальные растления; что мы чувствуем страдания. Как я вижу, жаловаться в целом не на что. Это рай. Даже в концлагере или когда избивают и насилуют, даже если у тебя черная полоса, это все равно рай. Ты что, хочешь сказать, что писал про времена года и божьих коровок, а сам этого не знал?
ДЖОН КЛЭР: Ты уверена, что не настоящая святая?
ЖЕНЩИНА: Если бы ты знал хотя бы половину того, что я натворила по молодости, то даже не спрашивал бы. Никто из нас не святой – или святые все.
ДЖОН КЛЭР: Не несколько призванных, как предполагают воззрения мистера Баньяна?
ЖЕНЩИНА: Такого не знаю, но нет. Точно нет. Все или ничего, третьего ни хрена не дано. Мы и святые, мы и грешники, и на дуде игрецы – или вообще нет ни святых, ни грешников.
ДЖОН КЛЭР: О, но грешники непременно есть, хотя не скажу того же с уверенностию о святых. Что до меня, кажется, при жизни я совершил чудовищный и недостойный поступок.