«Почему здесь нет Бога и что это за свет и краски?» – кричит он в пустую комнату, сам уже не в силах понять собственные речи. Пенсионеры в остальных темных каморках кажутся не менее возбужденными, все размахивают своими святыми Христофорами и вопят в бешеных руладах те же непостижимые вопросы. Его мир оседает распадающимися деталями головоломки, имена и значения вылетают вместе с отливом рваного дыхания. Он едва осознает собственное тело или личность – лишь далекое нытье кишок напоминает, что он голоден. Нужно поесть еды, если только он сможет вспомнить, что такое еда. Окружение кружит, предметы мебели водят хороводы, как карусельные кони, и ему приходит в голову, что во время забега по долгой дороге с мертвой внучкой на плечах они жили на растениях, каким-то образом сделанных из уменьшенных женщин. Снежок замечает вазу пышных тюльпанов на столе, когда та проскальзывает мимо по досужей ярмарочной орбите, и ему кажется, что между фейри-фруктами и цветами нет никакой разницы. Свободной рукой, неотягченной уже позабывшимся образком, он жадно запихивает лепестки в прогнившие зубы, тогда как соседские патриархи в смежных комнатах неосмотрительно следуют его примеру. Давясь великолепием, он находится где-то еще, а одетый в белое дьявол молвит
«А он здесь. Или, по крайней мере, здесь – это он. Фейерверки – это то, что осталось, когда скончались гравитация и ядерные силы. Выжил только электромагнетизм». Снежок стонет. «Так значит, это все, что мы увидим? Но мы же прошли такой долгий путь». Реабилитированный демон улыбается и качает головой. «Не особенно. Вы и шагу не сделали за окраины Боро. Вы просто бежите на месте уже несколько миллиардов лет». Позади двух колоссов – пропасть, в которую надлежит кануть дороге в спадающих завесах блеска. С этого ужасного утеса растет обелиском грубый каменный крест, который Снежок, помнится, последний раз видел встроенным в стену в церкви Григория. Вокруг него и на нем растет колония сочных, зрелых Паковых Шляпок. Его рот наливается эктоплазменной слюной, но он обнаруживает, что
он не может глотать, проход в жилистом горле затруднен чудесными пасхальными красками. Все прочие престарелые жильцы Зеленой улицы в нескончаемой шеренге параллельных квартир, наблюдает он, справляются не лучше – ходят кругами с глазами навыкате и яркими обрывками пережеванной плоти тюльпанов, превращающих всклокоченные бороды в фартуки маляров. Какой же паршивый оборот, что у них у всех такая морока в один и тот же момент, хотя в обычных обстоятельствах они бы увидели, что случилось, и заскочили к соседу, чтобы похлопать по спине. Он дышит букетом, он дышит венками, паника из легких струится в сердце. Он чувствует, что сжимает что-то в левой ладони, но не помнит, что, и все это время
он ждет, когда верховный зодчий скажет ему что-то важное и решающее. И вот Могучий Майк осведомляется: «Вернень, охердел вкорнетшь?» Верналл, зрящий в корень, какие пределы и конец ты ищешь? Застигнутый врасплох, Снежок задумывается и отвечает: «Предел собственного бытия». Здесь титан дарует сочувственную улыбку. «Тадтаэвоншиол». Тогда ты его нашел. Скиталец времен кивает. Он понимает, что
это место – его конец. Если здесь и есть смысл, придется искать его самому. Озеро его зрения, стремительно испаряясь по берегам, съеживается и обрамляет одну медленно разжимающуюся руку. На ладони покоится металлический диск, а на его поверхности отчеканено изображение старика с великолепным малышком, что едет на его плечах. Это что-то значит, Снежок уверен, и последний вопрос, посетивший его меркнущие мысли:
«Куда нам отправиться дальше?» – Мэй как будто надулась от обиды. Исправившийся бес и мастер-зодчий как один пожимают плечами, словно намекая, что ответ очевиден. Постепенно