Но не в этот раз. Где-то в глубине, под стальной пластиной в черепе с той самой поры, когда он самоотверженно закрыл мину в Окинаве лицом, Стадс знает, что теперь его чутье окупится. Этот гусь Херви что-то да скрывает, Стадс уверен, и, может, если он на него хорошенько дыхнет, тот расколется. Угрожающе похрустев костяшками, он встает и, прихватив книжку про Блейка, направляется к свободному компьютеру с Интернетом – или, как он предпочитает думать, в допросную. Он готов на любую подлую технику, чтобы разговорить подозреваемого: от хорошего копа/плохого копа до четырехфунтового мешка апельсинов, который порвет внутренние органы, но не оставит на коже и следа. А если и это не поможет, он его загуглит.
И да, Херви сломался перед грубой силой поискового движка и вскоре запел, как набожная кальвинистская канарейка. Целая масса в основном христианских веб-сайтов с его упоминаниями, и, хотя язык такой цветастый, что Стадсу не помешает хорошенькая доза антигистаминных, он срывает джекпот с первой же страницей. Похоже, этот Джеймс Херви был священником англиканской церкви и писателем, родился в 1714 году в Хардингстоуне, Нортгемптон, а его отец Уильям служил пастором и Коллингтри, и Уэстон-Фавелла. Обучался с семи лет в бесплатной грамматической школе города, бла-бла, поступил в Линкольн-колледж, Оксфорд, где стакнулся с Джоном Уэсли, бла-бла-бла, похоронен в приходской церкви Уэстон-Фавелла… Стадс с трудом сохраняет свой фирменный зыркающий взгляд перед напором ликования. Вот, уверен он, та самая улика, что он искал. Ну да, пока прямой связи с Боро не видно, но с этим новым материалом Стадс выведет Херви на чистую воду.
Подавив компульсивный порыв назвать услужливую библиотекаршу крошкой, он спрашивает, не может ли она распечатать досье на Херви, докинув до кучи страницу Херви с «Википедии», а заодно страницу по Нортгемптонской грамматической школе. У Стадса есть ощущение, что когда-то на Биллингской дороге учился Бен Перрит, и, пусть это натянутая связь между Джеймсом Херви и Боро, сейчас у него больше ничего нет. Под конец просьбы он пробует матеро и по-плутовски подмигнуть библиотекарше, но та притворяется, что не замечает, – наверно, решила, что у него тик. Расплачиваясь за распечатки, он время от времени дергает бровью, чтобы утвердить ее в этом убеждении, решив, что уж лучше снисходительная жалость, чем иск за домогательства. Он подозревает, что оправдание в виде «мэверик, который не играет по правилам» не переубедит присяжных, если в их глазах к нему прибегнет несостоявшийся насильник.
Забрав тонкую стопку бумаги, он открывает сумку и упаковывает улики строго согласно процедуре, чтобы почитать попозже. Выйдя из библиотеки, он возвращается по своим следам вниз по Абингтонской улице, осторожно избегая белый горошек харчи из мятной жвачки, окружающей островки жестких пластмассовых скамеек района, чтобы не доводить до буквальности свою «грязную работу топтуна». «Гросвенор-центр» с гигантским шлемом круглоголовых, парящим над входом в стиле «Замка Отранто», – синэстетическое пятно с завывающей музыкой, словно мишурным дождиком, и цветными гирляндами, что звенят и отдаются в эхо сиятельного молла. Он поднимается на лифте на нужный этаж парковки в обществе престарелой четы, которая так суетится и хлопочет над молнией клетчатой хозяйственной сумки на колесиках, словно это их бедно одетый и умственно отсталый отпрыск.
Отыскав свою машину – скорее всего, «понтиак» или «бьюик», а то и помятый «шевроле», – он влезает внутрь и изо всех сил старается не потерять лица шального бунтаря, пока пристегивает ремень. Когда мотор взревывает, как свирепый хищник – хотя и со смертельной чахоткой, – Стадс ухмыляется себе на случай, если понадобится крупный план в машине. С этой стороной работы он хорошо знаком, в этой роли он как во второй шкуре. Жжет резину, чтобы успеть на рандеву со святым местом – и не потому, что торопится исповедаться в грехах. Все, что требуется от частного детектива, дается ему легко, как одноразовые перепихоны без любви или дыхание: Стадс направляется на грязные окраины безжалостного города в надежде найти труп.