Уэстон-Фавелл и местная приходская церковь всего в двух-трех милях от Нортгемптона, так что не повредит сделать крюк через Биллингскую дорогу рядом с грамматической школой – или Нортгемптонской школой для мальчиков, как недавно переименовали это учреждение, – просто чтобы взглянуть одним глазком; прощупать почву. В идеале он бы предпочел вылететь из города под аккомпанемент визжащих тормозов и свинцового ливня, но из-за превратностей печально известной стесненной дорожной системы приходится взять налево на Абингтонской площади, съехав с Маунтс, обогнуть унитарнанскую церковь, чтобы вернуться почти в противоположном направлении, а затем опять свернуть налево на Йоркскую дорогу, и только тогда уже добраться до Биллингской дороги на юге. В ожидании светофора у начала Йоркской дороги он снова вспоминает Малыша Джона, уже заметив, что латунную табличку, обозначавшую Жабий дом, давно убрали. Чертовски жаль. Нужно было сделать здесь охраняемую зону, заповедник для сокращающейся популяции хронически неприглядных под угрозой вымирания – для тех, у кого слишком низкий и средневековый вид, или для тех, у кого слишком много бородавок.
Светофор мигает, и он выезжает на Биллингскую дорогу – через дорогу и справа от Стадса высится белесая громада осажденной со всех сторон больницы. Из того, что он знает о местной истории, – а знает он немало, если учесть, что вырос Стадс на беспощадных улицах Флэтбуша или где там, – больница изначально была заложена на Георгианском ряду, первая за пределами Лондона, странной парочкой из священника Филипа Доддриджа и обращенного в веру кутилы доктора Джона Стонхауса. Стадс со своим многолетним опытом кое-что понимает в киноиндустрии и думает, что в истории есть все данные для отличного бадди-муви в стиле «огонь и лед». Он представляет сцену, где на помощь Стонхаусу из преданности приходит одна только артель потасканных шлюх восемнадцатого века и достраивает лечебницу по смете и в срок, когда слева вырастают высокие живые изгороди кладбища на Биллингской дороге. Не совсем то кладбище, что он ищет, но все же превосходный образчик и практически единственная местная достопримечательность, которую умудрились задеть Люфтваффе во время Второй мировой войны – возможно, в попытке уронить дух британских мертвецов. Он представляет в красках полуночную вспышку среди спящих надгробий, сопутствующий фонтан земли, костей и цветов, мраморную шрапнель, которой не терпится кого-нибудь похоронить.
Развернувшаяся солнечная панорама перед лобовым стеклом сжимается в боковых окнах в нескончаемый комикс-стрип про кирпичи и сады без неба, жилая шеренга вьется позади верного «Студебекера». Через дорогу на противоположной стороне размазывается больница Святого Андрея – слепые стены и железные прутья перед высокой и беспокойной оградой из вечнозеленых деревьев в качестве естественной пожарной полосы для неконтролируемого горячечного безумия в их пределах. Если вспомнить всех одаренных выше среднего, а то и вовсе блестящих людей, побывавших там в заключении, то институцию, думает Стадс, вполне можно считать обязательным флигелем или пристройкой рациональности для хранения информации, которую не может осмыслить разум. Ну и прочего бреда, да.
Он замедляется, когда завершается тянущийся фриз лечебницы; переходит в фасад Нортгемптонской школы для мальчиков с низкой стенкой, отгораживающей трапециевидный двор, над которым возвышается неплохо сохранившееся здание начала двадцатого века с более современными добавками, раскинувшимися к востоку на бывших теннисных кортах. У школьных ворот скалится и возится заметно веселый квартет пареньков в обязательных синих блейзерах – возможно, возвращаясь с обеденной переменки и наверняка прилежно подразделяя субъективную вселенную на гейские и негейские компоненты. Хотя былая грамматическая школа не породила столько примечательных личностей, как смежная психушка, ей можно поставить пятерку хотя бы за старания. Здесь когда-то учился Френсис Крик, как, оказывается, и Херви, а возможно, и Бен Перрит. Стадсу кажется, он слышал, что числился здесь и Тони Четер, суровый партийный коммунист, двадцать лет проработавший редактором «Морнинг Стар», как и юный Тони Коттон из рокабилли-пуристов, покорителей чартов 1980-х родом из Конца Святого Джеймса – The Jets. Зато бедный старый сэр Малкольм Арнольд сохранил сомнительное почетное звание единственного, кто посещал и школу для мальчиков, и дурку по соседству. В день выпуска молодой композитор сэкономил бы время и нервы, если бы просто вышел по велосипедной дорожке через главные ворота, обреченно скинул пиджак, кепку и галстук и резко свернул в успокоительный зеленый континуум больницы Андрея. Уголком правого, нижнего глаза Стадс наблюдает, как августейшее заведение растворяется в слипстриме – удаляющийся розовато-серый туман, съеживающийся под размер зеркала заднего вида, пока он давит педаль в пол и ведет свой «паккард» в кладбищенском направлении.