Пока к нему по подстриженной траве целеустремленно ползут удлиняющиеся тени надгробий, Стадс взвешивает все следствия из последней находки. Он знает, что если здесь все по-честному, то Херви – неуловимый Большой Босс не за одним только готическим романом. До того как прибыли Уолпол, Льюис, Бекфорд и их собратья-страшилы, единственной существовавшей формой романа была комедия нравов – Голдсмит, Шеридан и вплоть до Джейн Остин, – так что с приходом готического романа заодно родилась и жанровая литература. Следовательно, почти все последующие подкатегории художественной прозы уходят корнями в готическую литературу, а значит – в первые заплесневелые тексты Херви; расцвели во мхе и лишайниках его первых погребальных нарративов, осознает Стадс. Да, очевидный пример – классическая история о привидениях, как и распустившийся из нее буйно цветущий хоррор и истории о сверхъестественном, но на этом дело не кончается. Сюда надо включить и область фэнтези, как и научную фантастику с прообразом в виде готического «Франкенштейна» Мэри Шелли. И потом, конечно, нельзя забывать о декадентах, предвосхищенных в возвышенном делирии престолонаследником халифата Ватека и богатств Отранто – Эдгаром Алланом По. А По – эта идея врезается в мысли Стадса с силой бурбона перед завтраком, – а По отправил шевалье Огюста Дюпена разгадывать убийства на улице Морг и тайну похищенного письма и тем самым приблизил появление детектива. Стадс пытается осмыслить: костяная луковица, из которой проросли все бездушные дождливые полночи, каждая сногсшибательная блондинка со слезливой историей и каждый мигающий электрический знак, лежит в каких-то пятнадцати метрах к югу от алтаря. Каждая развязка в столовой особняка, каждый нож в спине. Чертовски.
Но это готическое дело снова напомнило ему о «Баухаусе» и современном перерождении движения на финальных титрах 1970-х. Как помнит Стадс, первым множество жутких тропов, которые однажды спасут производство черных кружев и туши, предложил эклектичный Дэвид Джей. И все же как ни начитан был этот необычный ибисоподобный богемный интеллектуал, Стадс сомневается, что в прямо противоположный по направлению список книг на лето Джея пробрались какие-то заунывные христиане из восемнадцатого века. Басист «Баухауса», заключает Стадс, ничего не знал о Херви, когда интуитивно набрасывал чертежи для основы самого поразительно долгоживущего молодежного культа современной эры. Взрыв белладонны, лилий и засушенных роз, сопровождавший нортгемптонский расцвет готики в двадцатом веке, воплотился без всякой оглядки или ведома о зарождении этого стиля благодаря Джеймсу Херви более чем двести лет назад. Если только это не провокационное совпадение, вывод остается один: обе традиции и сформировавшие их менталитеты выросли из уникальных врожденных качеств самого города; готическое мировоззрение как эмерджентное свойство, как состояние Нортгемптона. Это же все-все объясняет – и церкви, и убийства, и историю, и призрачных монахов. Это объясняет и прозу, и музыку, и натуру местных – всех, от Херви до Бена Перрита, от Джона Клэра до Дэвида Джея, со Стадсом, Малышом Джоном и Альмой Уоррен где-то между ними в этом гротескном спектре. Один Малыш Джон – все готическое движение разом в одной удобной упаковке, особенно если учитывать, что злокозненный карлик – скрепа жанра, а благодаря своему происхождению Джон почти что кажется сошедшим со страниц «Ватека» Бекфорда, принесенным с обуянных джиннами террас Иштакара в далеком Персеполисе обезображенным внуком демона-султана Эблиса. Стадс настолько близок к внутреннему удовлетворению, насколько вообще может быть усталый и потасканный воображаемый частный детектив. Все сходится. Он проглядывает оставшиеся страницы со все большим нетерпением.
Там есть интересный отрывок из биографии Херви от некоего Джорджа М. Эллы, который описывает «Терона и Аспазио» от провидца из Уэстон-Фавелла в таких категориях, что книга больше похожа на модернистское или даже постмодернистское произведение, чем на диалог касательно вмененной праведности Христа, написанный в 1753 году. Нескончаемо длинный по современным стандартам, труд Херви, оказывается, меняет стиль и подачу с каждой новой главой, перескакивая от одного стиля или жанра к другому, и среди них насчитываются «описание, научная статья, внутренний монолог, истории из жизни, автобиография, сообщения очевидцев, портреты, рассказы, проповеди, лингвистические исследования, описания природы, дневник, поэзия и гимны. В труде также немало мест, напоминающих по структуре современный киносценарий». Стадс задумывается, не стоит ли добавить и битнический авангард к и так увесистому списку литературных форм, которые заимствуют modus operandi – это такое выражение легавых для «образа действий» – у Джеймса Херви. Уважение Стадса к экстравагантно несчастному богослову растет с каждой минутой. Хотел бы он посмотреть, как какой-нибудь современный слизняк хотя бы попробует замахнуться на такую грандиозную и разнообразную вещь.