Взрывается от кашля и смешков. Пустили в круг, дымят как товарняк, От дыма-василиска час застыл, И Кенни молвил – словно пошутил,— Чтобы в обмен на кров, еду, косяк Ден за щеку сейчас был взять готов.
– Давай. По пятницам не подаю. Или пиздуй. Есть пицца, годный стафф. Просилась за анал одна тут блядь, Но нет. Как можно друга наебать? — Дошло тут быстро – Ден же не жираф,— Он за кумаром видит жизнь свою:
Что делать будет, присно и вовек, Чтоб дверь закрылась с нужной стороны. Кивает. Кенни тут на разогревПоставил пиццу, расстегнуть успевШиринку, и, на кухне сняв штаны,Он Дена на фелляцию обрек.
Раскрыл тот рот, задумавшись взаменОб Уайльде с Уитманом, пока постичьПоэзию пытался в суетеИ вкусе горечи на языке;Чёл про себя он, не сбиваясь в китч,Из De Profundis – но, хоть в рот лез член,
Не лезло в мысли никаких цитат.В отсутствие пантер Ден пироватьЛишь с хряком может – тот не ведал рифм,Возможен здесь лишь совпадений ритм:Ведь стоит печке звонко пропищать,Как Кенни в рот кончу спускает в лад.
Едят в молчаньи. Только помнит ротАперитив, а потому антреНе радует. А ужин свой доев,Порочный Будда, вмиг повеселев,Сказал – пора начать их кабаре,Их этноботанический поход.
Он показал датуру под окном —Цветок, страницы без стихов белей.Salvia Divinorum был там куст,Но Кенни намотать велел на ус:Вдвоем вкусят пророческий шалфей,А Ангельские Трубы – лишь его.
«Моя переносимость – будь здоров.А для разгона пожую с тобой».Знай, Ден: что есть на языке – поверь,То будет на уме; итак, теперьС салатом сублингвальным за щекойПотеет он и ждёт волшебных снов.
Бледнеет, словно, бешен и угрюм,К нему грядет вдруг пандемониум.
* * *
Корежит время и забылся час,И он не знает, сколько просидел.Ничто не претерпело перемен —Но странность средь таких давящих стенРазлилась словно; мастер темных дел,Тот шарик, в собственном соку варясь,
В слюне купаясь, в кровь пускает яд —Минуя зубы, разрастил вайиВ кишках, желудке и костях.Ден ерзает, все пальцами хрустя,И дергается, словно не в своихТарелке или шкуре. Взбеленясь,
Взмывает, меряет шагами пол,Пытаясь нервов мутный шок смирить,Тогда как Кенни, лысый бегемот,Уныл и зол, не чувствуя приход,—Что очевидно, если обратитьВниманье на здоровый ореол,
Или послушать кислый монолог:«Ну на хуй. Че-т не торкает никак.Пойду скурю свое». Но Ден, уйдяПо бесконечному ковру в себя,Не слышит – ведь внутри него бардак,Туман диссоциативный заволок
И кто он, где он, мысли в голове.Но и в прострацьи видно все равно,Что он в костюм старинный приодет,Точь-в-точь как Чарли Чаплин, спору нет —Бродяжка с кадров старого киноНа сцене, вдруг поблекшей до ч/б.
И Жирный Кенни рядом в мгле пыхтит,Весь в черном, с белым лишь лицом; на немТакие же пиджак и котелок,А их походка – чисто ламбет-уок.Но здесь не только лишь они вдвоем:Народец странный вдруг в углах пестрит,
Харкает, матерится – люд простой,Герои дна, драк, пьянств и хулиганств.А из щелей меж их пропитых лицСвет серый, грязный льется, словно изДругих математических пространствИль пролетарской вечности, смурной
От горечи бескрайней. Как пушок,Наверх с коллегой тащит их двоих.Все ближе эти черти на рогах;В ушах – их смех, а в животе – война.Стал наизнанку вывернут и мир,И Ден – сменился полом потолок,
И кажется, что, воспарив к нему,Сливается с сосновою доской:Теперь на нем не кожа, а взаменВ кошмаре том он – голый манекен,Хрящи – пазы, на коже – косослой.По грудь проник он в нищую корчму.