Из глотки рвется скрип, слеза-смолаТечет густой по струганой щеке.Ден смотрит в страхе и с раскрытым ртом:Его хозяин с деревянным лбомТаким же – у оравы на крючке,Которая не в лад поет слова:
«Веселые курильщики нас звать,Орда немертвых и нетрезвых душ.В загробной жизни хорошо сидимИ от нее немногого хотим:Бедламских Дженни в Паков пуншИ жбан – чтобы выпить или настучать!»
Угар буквально адский окружил,Ден мечется, застряв, но видит лишьКак пожелтевший лыбится туканС таблички «Гиннесса»; затем болванСосновый мечет взгляд шальных глазищНа тех, кто в этом пабе старожил
И старомертв, на серых синяков,Клубятся что и склабятся вокруг.Один из них, в пальто и котелке,Стирает крысий потрох на губе.В его карманах полчища зверюг,Но он не худший здесь, как ни бредов.
У одного, черт, расползлось лицо:Рот на носу, а очи – на ушах.Еще – гром-баба, и на кулакахОна б свалила даже мужика; Ее божба благая не слышна В акустике сей мира мертвецов:
Не звук, а пшик, помехами забит. Источник какофонии на раз Нашелся: труппа трупов у стены На сцене строится – мрачны, грустны, Готовят барабан, трубу и бас. Воспряли духом – вокалист спешит
К концерту: он упитанный титан, Он весь – живот, берет и борода. Он катится под возгласы друзей, За ним Ден замечает двух детей В укрытии аршинного бедра. Одет в какой-то клетчатый кафтан
Один из них, блондинчик в кудельках. Зовет их Ден, но лишь привлек толпу, И те на темечко жмут каблуком Ему, под шутки втаптывая в пол И оскорбляя стихотворный слух Надсадной злобой в пьяных голосах.
«Эт ж чурка, гля, как чучело аль как Нога, что носит Эллиот-Хромой!» Большого Кенни – в чем мать родила — Бухая баба в оборот взяла, Инициалы режет с миной злой, В руке, начхав, что голосит толстяк.
Ден слышит под покойников пятой, В болоте из опилок и заноз, Как круглый бард бар зычно огласил В бугурт у сброда бурного спросив, Где Фредди Аллен. И на тот вопрос Ответ – что он в таверне, но другой,
На чем уходят дети. Шелупонь Удваивает гомон, гвалт и гнев, Под песню топчут Дена свирепей, Пытают Кенни вновь, а менестрель С ансамблем грянул удалой напев Чтоб тени пьяно выли в унисон:
«Веселые курильщики мы все — В честь кабака, где пьем уж лет писсят! Мы с белочкой в чаду, в бледном аду, На гаде гад, бедламный проблядун! Так чокнемся, зажмуримся, и всяк Гуляй, рванина, в вечной нищете!»
И Ден в сосне зыбучей под сей шум Как будто рыба, бьется меж миров, Мишень нападок падали, в беде. Забыт уже наркотик, даже где, Когда и кто он есть вообще таков — Остался лишь пивной делириум
Угроз и башмаков. А визг вблизи От Кенни заглушает песняров И музыку – под что им помирать Придется, встретив зассанный сей рай, Ад либо лимбо, где всегда есть дом Для голи с варварством, как в давни дни,
Где бедности порочный круг есть факт, А не метафора. Идут века Как будто бы, пока не входит внутрь Босяк убогий цвета перламутр, С собою бедолагу волоча: Лицо – из крови и стекла бардак,
Когда-то ангельское. Вмята грудь. Звон, хохот, голос: «А ему чаво?» Бродяга оглашает посему Улики все и жуткую вину Того, но Ден ныряет глубоко Под пол, не слышит преступлений суть,
Но видит наказанье. За грехи Срывают с пленника худой костюм И ставят на колени. Кенни же Со вставшим членом-брусом, неглиже, Узнает на себе и наяву Что мертвецам не страшны петухи.
Как узник оказался на конце В занозистом коитусе самцов, Заводит призрак-зритель гадкий хор: «Нам весело куриться до тех пор, Когда приходит время кулаков И правосудия над улицей —
Где в каждом мудаке и мертвеце Супротив Мильтона играет кровь: Без Сатаны вершим мы приговор!» Тут Дену кажется, как будто он В реальный денный мир сползает вновь — И тонет в сне, опилках и гнильце.
Как с вечеринки выше этажом, Доносится вопль боли мужика, Кого на кол там начали сажать, Но Ден – у Кенни уж в жилье опять, Где вылетели пробки – прямо как В том жутком пабе. В сумраке немом