Ден видит, что он, как сидел, сидит; Хозяин занимает свой диван. А значит, беготня и страшный бар — Всего лишь сверхъестественный кошмар. Изнемогая, парень впал в туман, В беспамятство. Но опыт не забыт:
Ден помнит, хоть теряет разум свой, Что мертвые – буквально низший слой.
* * *
К сознанию из серого ничто Идет – по осмыслению за раз: И кто, и где он, и когда; вкурил, Что тело в кресле. Веки приоткрыв, Ден шумно выдыхает, убедясь, Что здесь украдкой солнце из-за штор
Пупку жирдяя дарит поцелуй. Еще свеж в памяти поблекший ад Иль рай; а здесь же краски пьет зрачок. Ден сплевывает сальвии комок Горчащий, пробует нетвердо встать Чтоб нужник напоить потоком струй.
В прихожую – к позывам брюха глух — Прокладывает путь, наверх бочком По возмущенной лестнице, отер Плечом обои, там нашел фарфор. Заглядывает в глотку грязному очку, Откуда окатил поганый дух А с ним и память, острая как нож: Крыльцо Петра, студенческий кредит — И, боже, он сосал у Кенни хуй? А где они там были наверху? Ошеломлен Ден. Он блюет, хрипит, Всю жизнь спустил в толчок, его бьет дрожь.
Опустошенный, смыл он наконец. Гремящих труб хор, как кишечный тракт, Ревет во гневе, словно минотавр. Сбежавши вниз под дробный стук литавр В башке, ныряет он в передней мрак, Где на диване спит наркоделец
С зажатой трубкой. Дену западло С ним на прощанье тратить много сил, Но все же подошел: «Ну, я погнал». Ответа нет. Ден видит, как на скальп Садится муха под жужжанье крыл. Он видит все – но будто не дошло:
Хозяин дома больше не жилец. «Сказал – пока», – ему не по себе, Он подступает ближе, и тогда Все видно в немигающих глазах. А с осознаньем крепнет в голове Истошный вопль, как впившийся резец
В висок; кружащей, дикой баньши вой, Что потрясал стекло, шугая псов, Но не имел источников иных, Кроме как связок Дена же дурных; Как декламатор Швиттерса трудов — Столь экспрессивных и невнятных столь.
Дверь поддается, настежь в стену бьет, Сноп солнечных лучей в глазах рябит И слепит. Он, о спальнике забыв, С ружейным громом двери, словно псих, Срывается с порога и летит, Не взяв кроссовки в кучке нечистот
И не взглянув ни разу чрез плечо. Газон сырой – у Дена нет носков,— Бежит за башни он – и плана нет,—На Криспинской вдруг виден человек:Знаком его цвет глаз и кудельков,Но как? Откуда? Что за мужичок?У Дена эпос на устах горитИ ищет выхода – виденья, чтоБодлера, Кольриджа, Кокто пераДостойны. Вот нагнал он у углаБлондина, что взирает на него,С тревогой «Что с тобой, пацан?» спросив.
Что с Деном? Ха, он разумом поплылВ ручье идей – где черпал бард, поэт,—Ответ хватая, словно воздух ртом,Для басни в духе Квинси и Рембо,—Но все, что смог он произнесть: «Да. Нет.Ох блять. Ох ебаный. Я в пабе был.
Мы были наверху всю ночь – блять, паб,—Вдохнув, – Они не отпускали нас,—Без умолку, – Мужик, блять, выручай.Ебучий паб», – речь хлещет через край,Без рифмы, ритма, толку и прикрас,Двоясь, троясь, как будто в стиле «даб»,
Чрез выжженные ганглии. МужикОпешил. «Не пойму, пацан, постой.Закрытый праздник был там, что ли, гдеТы был всю ночь?» Ден знал: он не в себе,На вид как псих. «И где твой паб такой?Где наверху?» Ох, лишь бы не на крик