Дез пялится, его глаза – глаза горячего и резвого коня, они не сходят с нынешней добычи, а чудесная эрекция суется в цвета грязи щель. Сам он горит как бог, ебется как машина, всемогущие гормоны всё свели к сему – к сидению авто, к им созданному миру. А когда он въехал в этот тупичок, оно заволновалось, да, на что и не пускалось, лишь бы он увидел в нем живого человека. И когда оно назвало имя, он сорвался – принялся хлестать и бить, и все такое. Если имени не знаешь – это может быть любая, да, хоть кто с «Обратного отсчета», кто угодно. Хоть Ирен. Та даже брачной ночью, после пьянки, ни в какую не дала оттрахать себя в сиськи и не отсосала, ничего такого, как в журналах, DVD – ни разу, нет. И ничего похожего на это. Все его сознанье сузилось на знойном зудном крайнем дюйме мощного тарана, что нырял в зажмуренную щелку, – тот настолько наэлектризован, что он должен бы светиться, как такие палочки на фестах, раскаленная в камине кочерга, когда ее конец почти полупрозрачен. И он чует запах секса, страха – острый, возбуждающий букет, о да, о да. Теперь он пересек черту и нет пути назад, но это что-то новое – да, то, что предназначено ему, а не ходить по банкам в мотошлеме, не таскать с собою сейф, прикованный к руке, не строить Терминатора для всяких там кассирш, – нет, то не он. А это – это он, царь ночи и царь траха; это же так просто, почему не делают так все? Пусть белый шум внутри глазниц и пусть какое-то миганье, как от неисправной лампы, а по уголкам глаз лезут всё фантомы – плюнь да разотри. Ему принадлежит жизнь существа. Он может все что хочет. А оно как кукла иль как муха в кулаке – но лучше, потому что плачет, потому что страшно. А он тверже рельса, никогда еще он не бывал таким большим, херачит хером словно херов псих. Не помнит точно мига он, когда решил в конце избавить это от мучений, – не припомнит, был ли точный миг. Скорее, это как континуум, бегущая шкала; когда не столько он к решению пришел, а сколько понял, что иначе быть не может, вот и все. Как будоражит эта мысль, как он колотит все сильнее – тазом и руками; только нервы затрещали, как попкорн, и чувство он стряхнуть не может, что в машине с ними кто-то есть. Оконное стекло сереет от горячего дыханья. Наплыв, со спутника ТЗ.
Под свадебным дырявым платьем облаков потеет голый глобус током электрическим, но больше затхлых лужиц пота – в городах под мышками, точатся ручейки в ложбинках на груди. Исписанная блеском карта продолжает свой неспешный испарения процесс, границы – что не боле чем изыски топографий – уж затомлены с развитьем новых средств коммуникаций: география давно уж зыбится, плывет, в кильватере бурлит национализм – что ранен, но лишь стал грознее. Вот накачанные вирусы берут все большие разбеги пред барьером видов. Цветом буйнопомешанным цветут и пахнут таксономии новейших и все более рассортированных расстройств, пока в Берлине канцлер Меркель закругляет наконец торжественную часть на церемонии открытия вокзала Хауптбанхоф – самого большого на материке, – и тут в толпе гостей развязана резня: до двадцати жертв ранено, шесть – тяжело. Известно, что одна из первых жертв – ВИЧ-позитивна; это усложняет счет отложенных смертей. Растут незримо острова из вулканических пород. Здесь вставка, черно-белый эпизод.
Как злая клякса мела и угля, по карте улиц Фредди Аллен чертит на ходу. Покадровый поток из доппельгангеров помойной череды, покойный негодующий бродяга незамеченным ныряет сквозь кирпич, отбойники и баррикады, сквозь газообразное пятно машин летящих и квартиры инвалидов в первых этажах, – снаряд туманный, непреклонный в смертоносной траектории своей. И выселенные с его мерцающего тела стронутые привиденья блох разыскивают новое жилье – вампирские прыгучие бобы в пути к другим теням, не знавшим гигиены, что обильны в сих краях. Громокипяще, возмущенно он бушует, прет вперед, и даже в стежки тишине его сплошной вой мата и божбы о многих этажах – упорный рокот от сошедшего с путей товарняка, что грязно дребезжит по спящему району, волоча шарф дыма похоронный и плюясь искрой горючей оскорблений. С ритмом старого пыхтящего локомотива Фредди скопом проклинает всех – насильников, коллекторов и депутатов, кобелей: всех хищных щук и сук, кружащих рядом с тощим мякишем квартала. Антрацит, топящий его ярость, был добыт – он знает сам – из ярости к себе, к той мерзости, что как-то раз он чуть не совершил; и это тот же вес вины, что держит якорем в сей одноцветной призрачной трясине, держит недостойным налитого краскою раздолья Наверху. Он рвет и мечет в бранной буре, он топочет средь осевших муравейников жилых с названьем в честь святых по атрофированным улочкам – закрытым от движенья, чтобы помешать торговле телом. Драною цепочкой куколок бумажных из газет реитерируется Фредди в школьных классах, лунных холлах призрачной тиши и рвется из панельных стен, украшенных в мелках гротеском добродушным, далее несется он по Алому Колодцу лавою несметных мечущихся рук и искаженных гневом лиц.