За семь минут до наступления одиннадцати Мик стремится в незаметный переход на правый бок – на вроде перспективную снотворную позицию, – задумавшись о той последней августовской ночи девять лет назад. В его растущих уровнях серотонина через Рю Камбон несется черный «Мерседес» на встречу с мигом, что пробьет за сорок семь минут до часа. И кому нужны ремни: здесь все молодые, на гормонах и не знают о противопоказаниях шоферу нейролептиков со спиртом. Светлячки-вампиры габариток носятся в глазах, но все же падают тяжелы галльски веки – чувствует Анри, что близок долгий сон. Под семьдесят скользит по Кур-ла-Рен вдоль берега реки в туннель на левый берег – Пон-де-Л’Альма.
И даже по сейсмологическим стандартам в том сварливом Огненном кольце трясет бедняжку Яву не по-детски в эту ночь. Звон украшений по галурским храмам – тихая и нежная перкуссия играет в увертюре бедствия. Почти семь тысяч человек в последний раз проснутся со слегка непонимающим лицом, а птицы не сообразят, куда лететь в тумане цвета волчьего хвоста, пред самою зарей. На 7.962˚ широты и 110.458˚ восточной долготы один из двух диастрофических соперников сдает врагу лишь пядь, и все пять миллионов душ в пределах стокилометрового дохё спонтанно и внезапно молятся богам.
Зависнув в ауре предотвращенного конца, она вдруг видит, что уже сидит на кухне с женщиной с магнезиевой вспышкою волос. Блаженно теплою фланелью промокают загустевшее бургундское вино с закрытых глаз, порою выжимая тряпочку в эмалевую миску – та полна наполовину кипятком, где разбегаются недолговечные и розовые тучки. На великолепно стертой скатерти стоит прекрасный сладкий чай, а ей на ухо древний говор все ведет сказанье о святых, о поворотах за углы, о том, что смерти нет.
Летит по Конному и через Мэйорхолд он попадает на Широкую, за ним рассеяны кошмары золотом от встречных фар. Его прям распирает от адреналина и везенья, слева же мелькает «Гала Казино»; он все хохочет в опьяненьи. Сразу перед тем, как показалась Регентская площадь, он, не замедляясь, резко повернул на Графтонскую улицу.
Струится Фредди в шахматном чиароскуро сквозь пустые помещенья, стяг из дыма волоча по Кромвельской и по Фитцроевской Террасе, через кирпичи он выскочил навстречу надвигавшимся машинам. Только в свете фар он замечает: ливень прекратился.
Мик забывает, где его конечности. А в отказавшем разуме гипнагогический французский лимузин ныряет в пасть туннеля и виляет влево – там водитель Поль теряет управленье.
Землетрясение магнитудой 6,2 по Рихтера шкале раскачивает Яву.
Разлипшим глазом Марла смотрит на часы на кухне: без шести одиннадцать.
На Графтонской пред ним мелькает что-то страшное. Под визг заламывает руль.
Для Фредди в мире монохрома черный «Форд Эскорт» взвалился на обочину почти бесшумно.
Мик представляет «Мерседес», влетающий в тринадцатый по счету столб под Пон-де-Л’Альма.
И падают дома, их больше сотни тысяч, на разрушенные улицы в пижамах высыпает больше миллиона с половиной – все без крова, но в крови, раскрыв глаза, выкрикивая чьи-то имена.
Вода в эмалевом тазу карминная уже, как видит Марла, и от эпицентра ширятся десятки концентрических колец. Старушка вызвала полицию и скорую; интересуется, кому еще звонить, и голосом, который и сама не узнает, она решительно диктует мамин телефон.
И в серии украшенных саккад – на тротуар и прямиком в фонарь; водитель налетает на колонку рулевую – и грудину размололо в пыль, а сердце с легкими размазало лишь в кашу однородную. Пробил он головой стекло, и кажется на миг, что он каким-то чудом лишь отделался испугом, ни царапины единой, – вдруг Дез понимает, что оглох, цвета не различает.