Видел ли и сэр Рэнальф миссис Корнелиус, направлявшуюся к станции? Может, когда выглянул из окна отеля посмотреть на наш пароход? Он ничего не сказал об этом. Сэр Рэнальф мягко успокоил нас, подтвердив, что сценарий фильма — образец литературного искусства. Об изменении основной линии не могло идти и речи. Но он был шоуменом, в каком-то смысле оформителем витрин. Его задача состояла в том, чтобы удостовериться: публика придет посмотреть нашу картину. Если зрителей не окажется, мое сообщение останется неуслышанным. Это был вполне разумный аргумент, и я мог его принять в таком варианте. Тогда сэр Рэнальф занялся не столь легким делом — попытался усмирить Симэна, который утверждал, что не может работать в отсутствие своей звезды. В конечном счете мы пришли к соглашению, что снимем отдельные сцены с «Айрин Гэй», которая будет носить вуаль, изображая Глорию Корниш, а на следующий день, когда исполнительница главной роли вернется, мы сделаем еще несколько дублей. Сэр Рэнальф напомнил нам, что время — деньги и, так как это решение проблемы обойдется дороже, мы несомненно оценим исключительную щедрость предложения.
Миссис Корнелиус, конечно, так и не появилась. Через несколько дней люди сэра Рэнальфа узнали, что она села на каирский экспресс. После этого Симэн вернулся к себе в каюту и отказался выходить. Когда он все же появился на следующий день, то выглядел весьма смущенным. Ночью сэр Рэнальф навестил его и привел в чувство. После этого Симэн стал гораздо покладистее. Более того, его участие в съемках сделалось почти незаметным, иногда режиссура вообще отсутствовала.
Сцену с обнажением со вкусом сняли днем среди руин Карнака. Конечно, не было никаких посторонних, да и большинству членов съемочной группы запретили в этом участвовать. Когда Эсме снимала свои шелка и то и дело обращала ко мне жаждущие взгляды, должен признать, как мужчина я был глубоко взволнован. Это зрелище неожиданно вызвало прилив похоти. Зверь прыгнул на меня и слился со мной; чувство казалось даже более сильным, чем в дикие дни любовных ласк и экспериментов в Каире. Мы добились наилучшего художественного результата. Симэн был полностью удовлетворен нашей работой. Эсме, пришедшая в превосходное расположение духа, от природы склонная к наготе и свободе, заставила меня понять, что я действительно был излишне щепетилен. В ту ночь мы с моей маленькой девочкой продолжили разыгрывать сцену — уже без посторонних глаз. Свидетели исчезли — и Эсме стала раскованной и изобретательной.
Когда на следующий день Симэн собрал нас у священного бассейна и небрежно потребовал, чтобы моя возлюбленная сняла одежду и притворилась, что собирается плавать, — я оставался спокойным. Я понял, что нужна последовательность. Карнак, этот оплот дикого разума, глубоко языческого искусства, помог нам настроиться. Стало настолько жарко, что почти все уже разделись и носили лишь шорты, майки и легкую обувь. Эта полуобнаженность помогала расслабиться — она влекла и успокаивала вместе с медленным течением времени в Луксоре, качественным кокаином и кифом. Я был молод и относительно неопытен. Я не виню себя в том, что немного отступил от стандартов. Возможно, уже тогда я не сумел бы бежать. Теперь у нас были прожектора и мы могли снимать в тенистых уголках храмов, среди больших колонн. Мы уложили Эсме на громадную упавшую плиту, готовясь к жертвоприношению. И я, жрец Ра, должен был поднять нож и поднести его к ее телу, а прекрасная Эсме — закричать. Я обсуждал эту сцену с Малкольмом Квелчем. У меня возникли художественные и исторические сомнения. Конечно, тогда не приносили подобных жертв? Он сказал, что существует такая вещь, как вольность человеческой фантазии. Я спросил, имел ли он в виду «художественную вольность», и Квелч кивнул. Он стал себя вести исключительно небрежно.
Теперь наша жизнь сделалась особой, совершенно закрытой. Мы снимались у стен, в альковах, в разрушенных часовнях, среди высоких колонн Карнака, которые видели человеческое безумие, человеческую жадность, человеческую похоть и темные, неестественные страсти. Мои запреты действительно казались глупыми рядом с этой горячей африканской чувственностью. Я отдался прошлому, варварской цивилизации, которая старела, становилась терпимее и все-таки жаждала человеческих чувств, острых ощущений, трепета плоти рядом с плотью, прикосновения кончика пальца к соску, бурления и жара в крови, захватывающего дух желания, пахнущего потом и сексом. Видя на той скале распростертое взмокшее тело Эсме, я испытал такой прилив неконтролируемого вожделения, что вскрикнул от удивления, когда дружеская рука сэра Рэнальфа коснулась моего обнаженного плеча.