— Я не могу, — произношу я.
— Ты должен. — Он говорит негромко и настойчиво. Кажется, в его голосе слышится страх. — Должен.
Я начинаю дрожать. Подходит сэр Рэнальф:
— Мой бедный старый друг, вы больны?
Я вообще не могу играть в этой сцене. Я никогда не сыграю. Он спрашивает, нервничаю ли я. Я не знаю. Я дрожу. Сэр Рэнальф произносит какие-то успокоительные слова. Он отдает меня на попечение Квелча. Морфий и кокаин помогают мне собраться. Теперь я чувствую себя очень виноватым. Я вел себя непрофессионально. Если я подведу своего потенциального покровителя — это может повредить моим личным интересам.
Когда я возвращаюсь на площадку, Эсме уже успокаивается. Ее глаза закрыты, и она вздыхает, словно погружается в сон. Отдаляясь, она становится другим существом, прекрасным зверьком, еще более желанным. Теперь я гораздо спокойнее, я почти весел — я поправляю свой костюм, позволяю эфиопке добавить последние штрихи к гриму и иду к алтарю. Все боги Египта смотрят на меня свысока. Пока Симэн двигает камеру, я с внезапным ужасом гляжу на Гора и Анубиса, Осириса и Изиду, Мут и Сета, Тота и полубогов с головами животных, окружающих нас. Зверь соединяется с мужчиной, женщина — со зверем. Я чувствую в себе силу зверя. Я чувствую ту ужасную силу, которая может вселиться в каждого из нас, если мы предложим ей войти, но которой мы должны управлять. Я могу ею управлять. Я управлял ею с тех пор. Затем Эсме начинает кричать, издает странный слабый звук, приходящий из снов, и я оборачиваюсь и вижу, как на ее лице появляются, сменяя друг друга, разные выражения, словно маски слетают одна за одной; ее глаза открываются, и она улыбается мне. Она думает, что я могу спасти ее.
— Давай, Макси, давай! — шепчет сэр Рэнальф, который прячется за спиной Симэна. — Ты не знаешь, убить ее или истязать. Ты в бешенстве. У тебя в руке нож! Но ты не можешь немедленно убить ту, которую любил так страстно. И какова будет твоя месть?
И я прижимаюсь к ней, целуя ее, лаская ее, припадаю всем телом к мягкой, трепещущей плоти. Крики теперь звучат приглушенно, и они пугают меня. Я продолжаю целовать и ласкать ее, но вдохновение снова начинает меня подводить. Я встаю, ступаю на острые камни и объявляю, что больше ничего не сделаю.
— Но это невозможно.
Говорит негритянка. Глубокий, четкий голос, великолепный и чувственный.
— У нас должно состояться изнасилование, полагаю. Иначе просто не будет развязки. А публика требует развязки.
Я не понимаю ее. Я слышу, как сэр Рэнальф решительно беседует с ней, но не могу разобрать ни слова. Она непреклонна. Сэр Рэнальф подходит ко мне.
— Мой милый мальчик, это наша главная покровительница. Любой из нас поступил бы очень глупо, обидев столь важную персону. Если бы вы смогли как-то отыскать необходимое вдохновение, я был бы вам весьма признателен.
Я стою и качаю головой. Внезапно негритянка шагает вперед, словно водоворот из ярких шелков и перекатывающейся черной плоти. Она движется с осторожностью великана.
Она резко вздыхает. Теперь ее глубокий грудной голос наполнен печалью.
— Я хотела принять участие в одной из величайших кинокартин этого века. Насилие обеспечит катарсис. Развязку. Ты понимаешь Фрейда?
Я говорю, что не готов притворяться, будто насилую свою девушку.
— Мы и не предлагали тебе притворяться. — Крупное тело негритянки шевелится, словно она беззвучно смеется.