— А вы? — спросил он меня.
— Послушайте, — начал я, — у вас нет кого-нибудь, кто в одном из воплощений жил в Иерусалиме в начале века?
— Что за вопрос, — старик достал записную книжку, — в нашей ассоциации есть все эпохи… Вот, пожалуйста: Осип Зись, доктор марксизма-ленинизма, жил в эпоху Бар-Кохбы, на Мадагаскаре и в социалистической Москве. Начало века — еврейский квартал Иерусалима… Зачем он вам?
— Я ищу деда. Возможно, он знал его.
— Выясним. У него чудная память во всех воплощениях. Поедем к нему в киббуц Гиносар. Беседер?
— Кстати, — каббалист Селедкер повернулся к Рут, — я вспомнил, что говорил Кук: две ложки муки, щепотку соли и одно яйцо. Или два, если память мне не изменяет…
Подскочил Сливкер.
— Можно вас на минуту, — он взял каббалиста за локоть и повел его в хвостовую часть.
— Вот такая эта алия, — вздохнула Рут, — или мишуге, или проститутки. Всюду аникейве — под видом актрис, танцовщиц, медсестер, сиделок. Скоро они будут проникать к нам под видом хасидок! — она начала молиться.
— Антисептика, — доносилось из хвостовой части, — без боли. В Израиле будете стоять в очереди…
По проходу шел высокий блондин в форме, пожимая всем руки. Это был командир лайнера, заслуженный летчик России Степан Филимонов. Орнштейн долго обнимал его…
— Вы не могли бы не смотреть на меня? — попросила Рут.
— Я смотрю в иллюминатор, — объяснил я. И закрыл глаза. Я пытался заснуть.
— Пристегните ремни, — раздался голос по радио, — наш самолет идет на посадку.
И сразу же после этого знакомый голос произнес:
— Мне кажется, вы не обрезаны…
Я тряхнул головой, стараясь освободиться от галлюцинаций.
Нас стало отчаянно качать, самолет все время проваливался в воздушные ямы, наконец его так тряхануло, что я раскрыл глаза и туманным взором заметил, как Сливкер тянул за полу в стерильный отсек командира корабля, заслуженного летчика Степана Филимонова.
— Чего вы боитесь, — повторял он, — антисептика, без боли, для вас — десять долларов…
В аэропорту Тель-Авива я услышал русский мат.
Такой отборный мат я слышал только в детстве, на Рижском взморье, из уст местного алкоголика Софронова.
Я оглянулся и не поверил своим глазам: мат вылетал из прелестного рта голубки Рут.
— Сука, — орала она, — пидор македонский! — и отчаянно царапала лицо представителя службы безопасности.
— Отпусти, курва!
Ученица рава Кука оказалась сотрудницей одного из массажных кабинетов на улице Бен-Йегуда.
Оказалось, что её уже не раз выдворяли из страны, и сейчас она пыталась проникнуть туда под видом ортодоксальной еврейки. Но её узнал кто-то из полиции.
— Видимо, был её клиентом, — заявил каббалист Селедкер.
Двое агентов службы безопасности повели ученицу рава назад, к самолёту, который возвращался в Санкт-Петербург.
Проходя мимо, Рут поцеловала меня и подмигнула.
Она шла по полю, оголив груди, ноги у нее были длинные, как у жирафа.
— А почему аборигены съели Кука, — запела она на трапе, — никто не знает, молчит наука, — и скрылась в брюхе самолёта.
— Ужасное воплощение, — вздохнул Селедкер, — возможно, следующее будет более нормальным.
После поцелуя Рут представители таможни стали на меня подозрительно коситься.
— С какой целью вы прибыли в страну? — спросили они.
— Тут написано: «Цель визита — поиски себя».
— Что за поиски?
— Экзистенциальная философия предполагает…
— Говорите яснее! Почему вы не ищете себя у себя? Почему в Израиле?!
Я перечеркнул «поиски себя» и написал «поиски Мошко Весёлого».
— Кто такой Мошко Весёлый, — толстый таможенник был суров, — адрес, профессия, знакомства? Вы не знаете?! А этот горячий поцелуй, это подмигивание? Что у вас с этой женщиной?
— Абсолютно ничего, — заверил я, — я не сутенёр, я писатель.
И предъявил свои книги.
Он внимательно разглядывал их, листал, шевелил губами — хотя они были на русском.
— Писатель может искать себя? — спросил я. — Писатель имеет на это право?
— Писатель имеет, — наконец согласился таможенник и разрешил мне пройти, — только не ищите себя в массажных кабинетах на улице Бен-Йегуда.
Что-то во мне смущало его…
Президента «Швайнэкспорта» встречали на «ягуаре».
— Садитесь, подброшу, — пригласил Орнштейн, — в Израиле всего восемь «ягуаров».
— Не восемь! — бросил каббалист Селедкер.
— А сколько? — раздражённо спросил Орнштейн.
— Не помню, но не восемь, — ответил каббалист. — Поживите с моё — вы тоже забудете! Мне шестьдесят семь в третьем воплощении!