— Что там? — спросил я. Нехорошая догадка прошибла меня.
— Крыжовник, Ляссандра, сочный, крупный, и знаете почём? Двадцать копеек кило! И вы считаете, что я мог его не взять?!
Мы молчали.
— А сахар? — спросил Павлик.
— Какой сахар? У меня не осталось ни копейки…
Мы шли к даче. Горели фонари. Навстречу шел папа. Он нес большой куль.
— Папирос не было, — сказал он, — но тут подвезли крыжовник… Крупный, сочный, по десять копеек… Вы считаете, я мог его не взять?
Женщины молчали, у них уже не было слов. Они одолжили сахар, и в огромных тазах варили варенье.
Вечером мы сидели на веранде и уплетали его. Прямо из тазов.
Морды наши были кислые: в варенье почти не было сахара.
Всем соседям мы раздали по большой банке. Многие приходили со своей тарой.
Вечера тогда были тёплыми, пахло морем, хвойным лесом, доносился шум пробегавших составов…
На нашей станции Авоты останавливались не все поезда. Только медленные.
Она была сколочена из зеленых досок, с одной кассой и скамейкой, из которой торчала пара гвоздей.
На таких станциях когда-то сходило много симпатичных людей…
Вечером я поехал в киббуц Гиносар.
Дорога вилась вдоль озера. Красное солнце садилось в Кинерет. Нигде и никогда я не видел такого солнца — огромного и молодого, — только в детстве можно увидеть такое.
Когда мне хреново — я впускаю в себя солнце над Тивериадским озером. Внутренняя пустыня моя от макушки до пяток наполняется светом…
Киббуц лежал внизу. В апельсиновых рощах белели домики. По дорожке каббалист Селедкер катил кого-то в инвалидном кресле. Мужчина был в спортивных трусах и маечке, с гипсом на правой ноге.
— Доктор марксизма-ленинизма Осип Зись, — представил Селедкер.
Зись вскочил, поклонился и упал на дорожку. Совместными усилиями мы подняли его.
— Вчера сломал ногу, — сокрушенно сказал он, — не было воплощения, чтобы я не ломал ноги! «Капитал» читали?
Я не был подготовлен к такому вопросу.
— Что вы думаете о прибавочной стоимости?
— Осип, — сказал каббалист, — подожди. Речь пойдёт о втором воплощении. Двадцатый век!
— А, двадцатый! Простите — это всё нога. Двадцатый! И что же вас интересует?
— Вы жили в Иерусалиме в начале века? — спросил я.
— А где же я сломал ногу во втором воплощении?! — удивился Зись.
— Вы знали этого человека? — я протянул фото деда.
— Конечно, — вскричал Зись, — Бен Гур! Мы мчались в одной колеснице. Когда римские легионеры начали…
— Стоп, — прервал Селедкер, — стоп! Двадцатый век, Осип!
— Помню и в двадцатом, — сказал Зись. — Мошко! Мошко Печальный! Мы вместе служили в пятнадцатом году в отряде погонщиков мулов. В британских войсках. «Правь, Британия, — запел он, — правь, Британия, морями!» Мы знали, что Англия даст нам свободу! А потом Мошко поставлял донесения английской армии. Он был отчаянный и ловкий — научил голубей, и они носили секретные послания туда и обратно. Без Мошко, скажу я вам, Алленби не вошел бы в Иерусалим. Генерал Алленби вошел в Иерусалим одиннадцатого декабря, пешком, а мы с Мошко — на муле. У нас был один мул на двоих. Толпы приветствовали нас, несли на руках, Алленби наградил нас орденами, и мы двинулись на Галилею.
Зись вдруг резко повернулся к Селедкеру.
— Где второй том Маркса? — испуганно спросил он.
— Здесь, здесь, — успокоил каббалист.
— А дальше, — спросил я, — что было с дедом потом?
— Откуда я знаю, — раздраженно ответил Зись, — меня ж увели в вавилонское пленение. Навуходоносор был зверь! Мы шли месяца два, с переломанной ногой, вы представляете?!
— Осип, — рявкнул Селедкер, — мне надоело! Сколько можно путать воплощения? Тебя спрашивают о начале века! Вы взяли Иерусалим, потом двинули на Галилею. Что дальше?!
Зись смотрел на портрет деда, лицо его стало напряженным, казалось, он возвращался из вавилонского пленения.
— Не знаю, — сказал он, — меня убило снарядом под Ципори. Я был одним из первых солдат Еврейского легиона, похороненных на британском военном кладбище на горе Скопус.
— Это правда, — подтвердил Селедкер, — вы можете в этом убедиться. Его могила до сих пор там. «Рядовой тридцать девятого королевства батальона стрелков Бенджамен Зингер».
— Зингер — моя фамилия во втором воплощении, — пояснил Зись, — могила неухожена, позор! Хоть бы кто-то принес цветы!
Я протянул ему послание деда.
— Этот почерк вам знаком?
— Боже! — Зись вскочил, опять рухнул, и мы с каббалистом еле усадили его. — Боже, что значит знаком! Боже, рука Карла! Черновик «Манифеста»! «Призрак бродит по Европе…»