— Сценарий недели, — бормочу я, сметая горошек с каменной ладони. — «Судный день для начинающих».
В больничной столовой я нахожу консервный нож и вскрываю банку с горошком. Жую. Ни вкуса, ни запаха. Только информация: жевание, глотание. Желудок не согревается — он просто принимает груз. Я — биологическая машина на дозаправке.
Из коридора доносятся шаги. Нечеловечески тяжелые, волочащиеся. Я выглядываю. Их восемь. Медсестра, санитар, пациенты. Их кожа местами слазит лоскутами, обнажая не кость и мышцы, а что-то черное, жилистое. Они движутся в разрозненных направлениях, словно бесцельно бродя. Одна, бывшая медсестра, поворачивает голову. Ее шея хрустит на 90 градусов. Она видит меня. Издает хриплый звук, похожий на шипение пробитой канистры, и начинает движение.
Инстинкт велит бежать. Но мышцы, три года не знавшие нагрузки, отвечают вязкой, непривычной медлительностью. А в груди что-то щелкает.
[Первичная адаптация]
Активирован протокол выживания.
Инициируем подавление паники.
Страх растворяется, как сахар в воде. Остается холодный расчет. На столе — поварской нож с широким лезвием. Беру его. Вес кажется незнакомым, чуждым. Но инстинкт уже берет верх. Я шагаю ей навстречу.
Медсестра набрасывается первой. Ее пальцы, с ногтями, отросшими в грязные когти, царапают мне грудь. Звук, как ножом по граниту. Она недоуменно замирает на секунду.
Что я делаю? — мелькает мысль, чужая, почти человеческая.
Но руки уже движутся сами. Удар в основание черепа. Хруст, отдающийся в костяной рукоятке ножа. Черная, густая жидкость брызжет на стену. Она падает, дергаясь в немой агонии.
Вторая тушка — врач с разорванным животом. Он пытается укусить. Я ловлю его голову, чувствую, как мои пальцы, сильные, как тиски, продавливают череп. Еще один хруст, эхом отдавшийся по коридору. Тело обмякает. Я довершаю дело, вспарывая ему брюхо ножом. Внутренности выпадают на пол, сплетаясь с кровью в липкую паутину.
Третий — водитель скорой помощи с выбитыми глазами. Он цеплялся за меня, царапал, но когти скользили по моей коже, не оставляя следов. Я схватил его за волосы, вырвал голову из плеч, и она отлетела, оставив за собой шлейф темной жидкости.
Четвертый, пятый, шестой...
Я двигался по коридору, ломая шеи, вырывая сердца, отсекая конечности. Кровь покрывала меня коркой, как маска. Пальцы сжимались на рукоятке ножа, пока кость не начала скрипеть о металл.
Где-то в глубине сознания всплыл голос отца: «Не убивай, сынок. Это грех».
Но отец не знал, что будет, когда мир перевернется.
Сейчас грех — не выжить.
Я остановился у двери изолятора с особо больными. Кровь стекала по рукам, ногам, лицу, собираясь в лужу под ногами. Сел на корточки, оперся спиной о стену. Сердце не билось быстрее, дыхание было ровным. Ни страха, ни усталости. Только пустота. За дверью изолятора слышался шум — не хрипы зомби, а человеческие голоса. Кто-то шептал, кто-то плакал. Женский голос, срывающийся от страха: «Он вернется. Он нас всех убьет». Мужской голос, грубый, но дрожащий: «Замолчи, не паникуй». Я приподнял голову, прислушался. Внутри изолятора было трое выживших. Они ждали меня.
Женщина в очках с треснувшей линзой, подросток с переломанной ногой и мужчина с топором в руках. Решаю постучаться. Ответа нет. Притихли. Они жмутся к стене, когда я вхожу.
— Я не трону вас, — начинаю я, поднимая руки в жесте мира.
— Убирайся! — орет топорщик, замахиваясь. Отреагировать не успеваю. Лезвие ударяется мне в висок. Отлетает, оставляя царапину на металлическом полу.
— Слушайте, я не с ними...
— Кощей! — визжит подросток. — Видишь его кожу? Это он нас проклял!
Женщина в очках швыряет в меня банку с таблетками. Она разбивается о мою грудь, рассыпаясь в пыль.
— Кощей, — повторяет мужчина, пятясь. — Отстань, чудовище!
Я стою, не в силах что-либо предпринять. Зачем сопротивляться? Они правы. Я — чудовище. Ну... наверное.
[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]
Уровень психологического стресса: 98%.
Запуск компенсаторного режима.
Навык: «Боевой туман» (уровень 1).
Эффект: Подавление эмпатии. Иммунитет к страху и панике.
Цена: Постепенная атрофия эмоциональных реакций.