— Муж рога не обломает? Он у тебя, хоть и некудышний, но ревнивец рьяный.
— Если только своими, — засмеялась Айка, смело, как хозяйка, проходя на кухню, на звук шипящего мяса. — Ой, как вкусненько! И ты все это хотел сожрать один? Какой ужас! Да у тебя запросто мог случиться приступ обжорства.
— У вас сожрешь, — сердито пробурчал Саша. — Хорошо, хоть с запасом жарил. А ведь планировал завтра доесть, готовить не пришлось бы. Но с такими соседями можно лишь планировать, а, в самом деле, еще придется сегодня дожаривать.
— И ты вот с этим собрался, есть? — удивилась Айка, показывая на бутылку сухого вина. — Не солидно и не по-мужски. Как раз мой спирт вовремя подоспел.
Айка работала в больнице, и спирт у нее водился. Чем муж регулярно пользовался. Две недели после командировки он не просыхал. Саша его вообще последние годы трезвым не видел. Даже слегка пьяным. Постоянно, как дрова. По ступенькам вечером взбирался на свой этаж на четвереньках. Или засыпал в теплую погоду возле подъезда на лавочке. Добросердечные соседи часто под руку притаскивали к входной двери. Позвонят и бежать, чтобы от Айки претензии не выслушивать. Мол, чудесно бы и на улице проспался.
От того молодая симпатичная женщина и строила глазки соседу. Ей ведь тоже ласки хотелось. А у соседа к тому же жена хуже мымры и страшней крокодилицы. Ей даже плакать от обиды хотелось, когда Саша эту, так называемую, жену привез. Даже претензии по этому поводу высказала. А уж стоило только прознать про ее похождения, так в числе первых постаралась довести такую информацию до мужа. Не прямо, не открыто, но ее намеки сделали свое дело.
Она считалась, да и по паспорту читалась, как узбечка. Но мать у нее русская, а отец наполовину. В его родне тоже кто-то из славян был. Она старше Саши была лет на пять-семь. Но маленький рост и худоба превращали в пацанку. Ну, просто мила и хороша по всем параметрам. И чего этот придурок пьет без просыпу. Двух недель в командировке мало, что ли. Конечно, для Саши старовата, и детей трое, которые, как и полагается, отца-алкаша любят и ждут. А то Саша и не раздумывал, прихватил бы в жены. Нет, стоп, про жен забыть, как минимум, лет на двести. Хватило одного эксперимента.
— Айка, только в меру лей, а то быстро выключусь, и весь твой вечер пойдет насмарку. Помни одно, что я уже с командирами успел коньячком побаловаться.
— Не переживай, уж сегодня я своего не упущу. За все обиды и твое невнимание ко мне в прошлом отомщу. Месть моя будет жестокой и беспощадной.
11
М Е Р Т В А Я П Л А Н Е Т А
Она мертва. И это уже не предположение, а диагноз. Планета умерла и ее реанимация бессмысленна. Много месяцев бродил Войэр по ее просторам, но кругом царил лишь смрад от разлагающихся тел и загнивающих строений, почти полностью сгоревших предварительно в огне. И ужасно редкие живые существа, когда-то бывшие человеки, при встречах мгновенно набрасываются на него. У них почему-то даже не возникает простое людское любопытство и желания спросить, узнать, или просто сказать несколько слов. Лишь убить. Это единственное и страстное стремление, к чему спешат одичавшие соплеменники.
Но он уже и сам понял после нескольких неудачных попыток общений бесполезность призыва к разуму и сердоболию. Научился мгновенному отражению их атак. Это они — твари безмозглые и безумные. А у Войэра пока с разумом полный порядок. Поэтому он всегда носил с собой два пистолета. Один газовый, чтобы отпугивать и нейтрализовать стариков и детей, для убийства которых у него рука не поднималось, и сердце протестовало, хотя умом отлично понимал свою излишнюю добродетель. Жизнь для них закончилась еще вчера.
Второй пистолет у него настоящий, смертоносный, так как сильного и ловкого мужчину рискованно пугать легким нейтрализатором. Даже смертельно опасно. Их надо уничтожать сразу и без попыток контактов. Но делал он так не всегда, надеясь еще встретить себе подобного, сумевшего спастись от ядовитого газа желтой кометы. Опасные попытки, поскольку те не пытались даже поинтересоваться его личностью, стараясь мгновенно ухватить зубами или когтями.
Они же, то есть почти все, кого Войэр встречал, не умели или не хотели пользоваться оружием. И всегда считали главным своим оружием собственные зубы и когти. Страшно смотрелось, но у них даже на пальцах вместо ногтей успело отрасти некое подобие когтей. Человечество не просто одичало, превратившись в безмозглых тварей, но и озверело, наполнившись яростью и ненавистью ко всему передвигающемуся, живому, всему, что попадалось на пути.
Что же это за такая комета прилетела к ним из далекого космоса? Уж лучше бы она была заражена ядовитым смертельным газом, который просто молча и тихо, убил бы на планете все живое. Но тогда не пришлось бы увидеть ему такие метаморфозы, происшедшие с целой цивилизацией. Хуже или лучше — судить теперь некому. Выпала такая судьба — лицезреть собственными глазами этот кошмар самоуничтожения. А сдаваться и погибать от рук монстров Войэр не желал. Боролся и цеплялся за жизнь всеми фибрам души и мышцами тела. Позволит или не позволит судьба, но он попытается выжить, чтобы донести потомкам эту адскую картину смерти человечества на отдельно взятой планете.
Войэр до конца надеялся при встречах, давая противнику оценить и познать себя, что кто-нибудь вдруг скажет человеческим языком, испугается или намекнет своим движением об остатках разума. Не мог же среди миллионов он единственный осознать ужас приближения трагедии. А может, и были, но просто они погибли уже от рук и зубов своих соплеменников. Не у всех хватило сил и мужества противостоять напору и натиску безумного врага. А вдруг он их просто неправильно понимает? Они творят свое зло, не ведая и не догадываясь о таких последствиях. Это только ему выпала такая участь: быть наблюдателем и участником кошмара одновременно. А у них перенасыщение инстинкта самосохранения. И убивают лишь с одной целью — выжить.
На кой он вообще прятался от газа этой кометы. Давно бы приобрел покой и тишину, и не терзался бы сомнениями и не страдал бы от кровавых кошмаров. Он не спасся, оттянув свой срок на неопределенное время, который рано или поздно, но настигнет его. Но перед смертью жизнь позволит вкусить в полной мере красот и запаха ада. Даже редкий сон, и то наполнен битвой и резней.
Но, несмотря на то, что ему уже казалось бессмыслицей дальнейшее существование в этом перевернутом мире, убивать самого себе не хотелось. Он дрался за свое существование самоотверженное, словно защищал не просто свою жизнь, но и в этом был смысл будущего, на которое надежда пока не умирала. Он надеялся на некое чудо, даже встречая на своем пути уже лишь разлагающиеся трупы. И не только людей, но и животных, которые почему-то тоже казались для них смертельными врагами. Животный мир продолжал жить и развиваться своими инстинктами, но безумцы и на него покушались.
К запаху трупов и гниения Войэр сумел привыкнуть, поскольку иного воздуха на этой планете уже не было. Он был везде и во всем, даже в живом, как в растениях, так и в пище, которую потреблял он, в воде, что текла в реках и плескалась в озерах. И солнце светило и грело запахом мертвечины. Планета умирала полностью, включая животный и растительный мир. Сумеет ли она когда-нибудь возродиться, или превратится в мертвую пустынную землю.
Он сидел на высоком холме и наблюдал за очередным погибающим городом. Еще чувствовалось, что совершенно недавно в нем были живые существа. Но не человеки. Он это понимал по пожарищам, которые доедали остатки цивилизации. Спускаться вниз не хотелось. Даже если там и есть хоть одно живое существо, то это, скорее всего очередной зомби убийца. Пусть сами без его участия продолжают убивать друг друга. Ему эта кровавая эпопея уже порядком надоела.
Нет, чувств жалости и сострадания Войэр к ним уже не испытывал. И если случались неожиданные встречи, вынуждая его убивать, избавляясь от таких незваных друзей, то совершал он эти акты хладнокровно и равнодушно. Как комаров или мух в квартире, которые просто пытались присесть на его тело для исполнения своих желаний, тем самым причинив ему неудобства и дискомфорт.