…Она проворочалась на неудобном диване до шести утра и встала, чувствуя себя разбитой и невыспавшейся. Свернула простыню и плед, сунула в ящик под диваном. Умылась в туалетной комнате; сварила кофе; постояла с чашкой у окна, высматривая прохожих и замирая при мысли, что вдруг увидит отца. Занесла заявление в кабинет начальницы и выскользнула из своего убежища…
День она провела на озере. Добралась по лугу, перешла на ту сторону по мосткам. Вспомнила, как Алик Дрючин провалился, и невольно рассмеялась. На месте старых прогнивших досок были прибиты новые, и она подумала, что он теперь может расхаживать по мосткам сколько душе угодно без риска снова провалиться.
Она лежала на крошечном пляжике, подставив спину по-летнему жаркому солнцу, дремала. Шелестела осока, плескала вода, и стрекотали цикады; какая-то невидимая птаха высвистывала пронзительно и тонко: фьюить-фьюить-фьюить. Она вспоминала, как Саша привез ее сюда, и она чуть не расплакалась при виде сказочного игрушечного озерца. Как она бросилась спасать его, когда он исчез под водой. Она привстала, чтобы найти глазами кипящий пузырь на середине озера. Он был там, он кипел, и она почувствовала странное умиротворение. Здесь этот ее не найдет. Он же не ясновидящий. Здесь ее никто не найдет. Она подумала, как бы удивился Саша, если бы узнал, где она прячется. Ее кольнуло чувство стыда при мысли, что он будет беспокоиться и искать, но… Разве у нее есть выбор? Она решит свои проблемы сама. Ей уже казались детскими ее страхи. Все будет хорошо! Этот уедет, в конце концов. Он поймет, что она не хочет… Его не было больше двадцати лет, он не имеет права вмешиваться в ее жизнь. Он уедет. Он поймет и уедет. И жизнь войдет в наезженную колею.
Она уснула и проспала до самого заката. Вода в озере из серебристой стала темно-голубой, ветер стих, и заросли камыша и осоки стояли неподвижно. Похолодало, и от земли потянуло сыростью. От мысли остаться здесь на ночь пришлось отказаться — дом Алика Дрючина был пугающе пустым и черным, дверь страшно заскрипела, когда она потянула за ручку. Он показался ей ловушкой, а она сама — глупым зверьком, и она выскочила оттуда, не помня себя от ужаса.
Она добралась до своего кабинета, когда уже стемнело. Долго с наслаждением мылась под краном, потом приготовила чай и сделала бутерброд из хлеба и сыра, купленных в скромной лавке на окраине. Потом задернула штору и включила компьютер. Начала смотреть какой-то сериал о девушке, о том, как ее бросил любимый человек… Вспомнила Володю Борисенко. Он пришел к ней несколько дней назад. Без звонка. Ворвался стремительно, обнял. Она столько раз представляла, как он приходит, смотрит ей в глаза, говорит: теперь можно. А он все не шел…
…Борисенко сел на диван, с улыбкой посмотрел на нее. Она опустилась в кресло напротив.
Я понимаю, что виноват, сказал Борисенко. Ты самое хорошее, что было у меня в жизни. Я не знал, что так может быть. Я помню все наши встречи, если бы ты знала, как часто я вспоминал твой голос, твои руки, твой смех… Я люблю тебя, я не могу без тебя, я виноват, но я не мог иначе… Прости меня!
Он говорил, как любит ее, как скучал, как стремился к ней, а она вспоминала, как он после близости и уверений в любви поспешно одевался, неловко путаясь в рукавах рубахи, в то их последнее свидание, как прятал глаза, как вылетел из гостиничного номера, оставив на тумбочке деньги. И она поняла тогда, что он не вернется. Это было прощание. Она помнит унижение, которое испытала, отчаяние, стыд… Она казалась себе жалкой и ничтожной. Жалкая домработница, оболганная его женой, униженная, преданная, оскорбленная… Пачка денег на тумбочке в небогатой гостинице добавляла ничтожества жалкой сцене. Любимый поднялся с колен и ушел, не оглянувшись. Она помнит, как отшвырнула деньги, как разлетелись по комнате зеленые бумажки… Она никогда не забудет, как плакала и лупила кулаком в подушку.
— Я люблю тебя, — повторил он. — Мы теперь никогда не расстанемся. Ты моя женщина. Ты моя любовь. Ты рада?
Рада? Чему? Смерти его жены? А если бы она не умерла?
Ах, если бы он не произнес этой недужной и неуместной фразы!
— Ты рада? — спросил он. Ее передернуло. Она вдруг поспешно пошла из комнаты. Вернулась с конвертом, положила перед ним на журнальный столик.
— Что это? — Он все еще не понимал, смотрел на нее с улыбкой.
Она молчала, и улыбка сползла с его лица.
— Вита, я люблю тебя! Я слабый, я дурак, я виноват, я обидел тебя… Но я же пришел! Господи, да скажи хоть что-нибудь! Не молчи! Я подохну без тебя!