К совести. Зряшное дело
мерить рассудочно страсть.
Только не знает предела
либидо сладкая власть.
Жить надо тихо и кротко,
ротик закутав в платки,
чтоб сквозь чужие колготки
не замечать ноготки.
6.01.
* * *
Среди дряхлеющих собак
сам, постаревший словно псина,
курю слежавшийся табак
и нянчу призрачного сына.
Мертворожденного. В ночи
не выдохнувшего проклятье
всем тем, кто гычет, как сычи,
мол, все мы сестры или братья.
Век умер, веками прикрыв
глаза гноящихся иллюзий,
чтобы прорвавшийся нарыв,
как шар бильярдный, ухнул в лузу.
Век тоже выдохнуть не смог
последнее благословенье,
чтобы неправедный итог
возвысил наше поколенье.
Глядит луна, собачий глаз,
на немоснежную долину,
на домы, на безгласных нас,
на шелушащуюся псину,
решившую: "И я - герой,
и должен зваться человеком"...
А туча, тешучись игрой,
спешит прикрыть луну, как веком.
8.01.
ВЫБОР
Не плачь, не ной, что невезучий,
что вечно - горе от ума;
ведь и у самой черной тучи
всегда есть светлая кайма.
Всегда есть выбор между светом
и сонным искушеньем мглы,
но как же поступить с советом,
чьи обрамления светлы,
а суть черна? Чернее тучи,
черней вороньего пера;
и лишь коварным сладкозвучьем
высоким помыслам сестра.
Как поступить? Ведомый верой,
иди, и да спасут тебя
среди огня и жгучей серы
слезинки Божия дождя.
Ведь Тот, кто за тебя отплакал,
невыносимо отстрадал,
плевелы отделит от злаков
и явит горний идеал.
Иди за Ним, храним обетом.
Неважно, что дела малы.
Но сделай выбор между светом
и сонным искушеньем мглы.
12.01.
ШУТЛИВЫЙ НАКАЗ
Прощание устройте в ЦэДээЛе,
поставьте в малом зале скромный гроб,
чтобы в буфете пьяницы галдели,
а дух мой, гений, возвышался чтоб.
Придут коллеги - помянуть сквозь зубы.
Придут калеки - жизнь пережевать:
"Мол, все - ништяк, раз мы не дали дуба.
Ушел Широков - что переживать...
Он был смешон в мальчишеском азарте:
прочесть, освоить и переписать,
путь проложить по исполинской карте
литературы...Тьфу, такая мать!
Дурак, он не носил, как мы, кроссовки,
а также, блин, втянулся в странный кросс;
он был чужим в любой хмельной тусовке
и потому свалился под откос".
Меня едва терпели "патриоты",
а "либералы" думали: "изгой".
Моя душа не знала укорота,
впал навсегда я в творческий запой.
Придут Калькевич, Кроликов и Чаткин.
Жох-Жохов попеняет земляку,
что он оставил новый том в начатке,
не дописав о родине строку.
О, Пермь моя, мой Молотов забытый,
сиренью мне ты упадешь на гроб;
пять лепестков казарменного быта,
звезда эпохи, памяти сугроб!
Повесь доску на пригородной школе,
отметь мои былые адреса,
где книги грыз и куролесил вволю,
дав пылкой страсти в сутки полчаса.
А что до окружающей столицы,
я ей - песчинка, в ухе козелок.
Как Б. Л. П., из певческой больницы
я вынес в синь с бельишком узелок.
Пускай его размечет свежий ветер,
и зашуршат страницы, как снега;
и мой читатель вдруг случайно встретит
единокровца и добьет врага.
Сержантовы Майоровыми стали,
а кто-то Генераловым возник;
и вечен бой; он кончится едва ли,
но будет жить мой Гордин, мой двойник.
Он рюмку водки за меня пригубит,
да что там - литр он выпьет за меня;
и пусть его за это не осудит
оставшаяся кровная родня.
Мой дух, мой гений мне закроет веки,
в свой час отправив тело на покой...
В космической шальной библиотеке
моя страница машет вам рукой.
20.03.
* * *
Лет в 17 из сломанной лейки
я слезами наполнил фиал.
94 копейки
я за Надсона томик отдал.
Получал отовсюду уроки,
не страшась изменений в судьбе.
Евтушенковской "Нежности" строки
я нахально примерил к себе.
Как паук паутину из пуза,
я выматывал строки свои;
что ж, советская рыхлая муза
научила продажной любви.
По газеткам сшибал гонорары.
Как нужны 3-4 рубля!
Рифмовал: комиссары - гусары;
и цвела под ногами земля.
А сегодня стихи издаются
лишь за кровные, лишь для друзей...
Отольются, еще отольются
наши слезки; пальнут из фузей.
Нет, я вовсе не рвач и не нытик,
а немалой частицею врач,
составитель, прозаик и критик,
журналист и, конечно, толмач.
Подытожу, откуда богатство,
на своих и чужих не деля:
Евтушенко и брат его Надсон,
книжки их не дороже рубля.
3.09.
* * *
И в расцвете весеннего дня,
и зимой леденяще-кинжальной
иглы мглы не кололи меня,
лишь хвоинка какая ужалит.
Ждать недолго. Порвется струна.
Полминуты повоют собаки.
Русь-Россия, родная страна,
только ты и спасешься во мраке.
Только ты. Позабыв обо мне,
нарожаешь веселых поэтов,
чтобы мгла растворилась в вине
огнезарно-кровавых рассветов.
Как мы жалки под старость, голы,
нищебродны, смешны и убоги...
Отыскали меня иглы мглы
на последнем житейском пороге.
5.12.
* * *
Плачу. Плачу. Плачу.
С усердьем очевидца.
Врачу и палачу.
Никак не расплатиться.
Ни доллар и ни рубль,
увы, не всемогущи.
Ты забытья хлебни.
Глотни Летейской гущи.
26.12.
* * *
Всё пропил я: силу, здоровье,
любовь и мятущийся ум;
нередко платил я и кровью,