людей братает - их работа.
И пусть запомнит на прощанье взгляд
не только рыночные фрески,
не только море и соседний сад,
но взгляд ответный, радостный и резкий.
9.08. Гульрипши
ТЕАТР
Вот и я узнал, как видно, цену
благородству, дружбе и любви...
Что ж, давай, закончим эту сцену,
жизнь моя, скорей антракт зови!
В том антракте - перестук бутылок,
бутерброды, гомон, женский смех...
Самому себе смотрю в затылок,
он, увы, такой же, как у всех.
Очередь покорно разойдется,
чтоб опять вглядеться в новый акт,
веря: побеждает благородство;
понимая: всюду важен такт.
Почему же, веря в провиденье,
мы в быту не ищем красоты,
разрушая хрупкие виденья
в жизнь не воплотившейся мечты?
3.09.
РАБОТА
Перепачканы руки в чернилах,
я фломастер опять заправлял...
И юлит, как в ладонях обмылок,
мысль, что вот он - бесславный финал.
Но подул ветерок из фрамуги,
и подумалось: "Жизнь хороша!
Что ж, работа пусть пачкает руки,
оставалась бы чистой душа..."
3.09.
* * *
Очень часто меня обижали.
И притом - ни за что, ни про что.
Я бы все позанес на скрижали,
только вряд ли кто это прочтет.
Все обиды мои - обыденка.
Так - заноза, осиный укус.
Хватит строить большого ребенка.
Выбрал гуж, так держись и не трусь.
Перемелется жизнь. Разойдется.
Пролетит через сито годов.
И обиды считать не придется
то-то взвоешь - во веки веков.
4.09.
СТИХИ О СЫНЕ
1
Сон-сын, сын-сон,
ветром ночи принесен,
темной мысли в унисон
колыбельный звон.
Сын-сон, сон-сын,
я с тобою не один;
среди жизненных руин
мой ночной рубин.
Сон-сын, сын-сон,
именем не наречен,
тихо спи во мгле времен,
смерти обречен.
Сын-сон, сон-сын,
нежно плачет клавесин;
грозди пламенных рябин
между злых осин.
Я до смерти обречен
слышать с четырех сторон
сумасшедший перезвон:
сон-сын, сын-сон!
27.10.
2
Я Бог-отец, мой сын убит,
и где могила, неизвестно.
И мать безвинная скорбит,
и пленный дух взывает к мести.
Какие мерзкие скоты!
Кругом Содом, кругом Гоморра...
Стихом о пользе красоты
здесь прополаскивают горло.
Они взялись и за меня,
они распнут меня охотно,
цепями ржавыми гремя
(потом покроют позолотой).
Я мог бы мигом покарать
сонм просвещенных негодяев,
чтоб стала гробом им кровать,
чтобы о мщенье догадались.
Но время покарает их
надежною рукой железной,
им не бывать среди живых,
и месть моя здесь бесполезна.
Они же заживо мертвы,
хрипя в блевотине привычно.
А вы? Со мной согласны вы?
Мне, впрочем, это безразлично.
Я Бог-отец, мой сын убит,
а где могила - неизвестно;
и это горше всех обид,
и вне законов кровной мести.
27.10.
МАТЕРИНСКОЕ ПИСЬМО
Написала мне мать письмо.
Вновь меня во всем укоряла.
Мол, ничто не пойдет само.
Мол, сыночек, успехов мало.
Хоть и дожил до сорока,
своего заповедного срока,
Но нужна ли твоя строка?
Что стрекочешь ты, как сорока?
Долбишь клавиши день-деньской.
Ждешь-пождешь от критики реплик.
Сыт по горло, поди, тоской.
Понапрасну одежку треплешь.
Возвращался б скорей домой.
Как соседи кругом, трудился.
Повстречался с какой вдовой
да сошелся али слюбился.
Жил бы дружно, своей семьей,
шелестел бы кроссворд в газете,
отдыхал бы весь день седьмой,
если б слушал всегда советы.
И еще попросила прислать
чаю, сыру, немного масла...
Что я ей могу написать?
Что еще ожидаю счастья,
что советы все трын-трава;
никому они не помогут.
Если взяли стихи права,
то затягивают, как омут.
И пошел я купить билет,
и месил декабрьскую слякоть,
чтобы сбросить вериги лет
и, как мальчик, опять поплакать
по несбывшемуся вчера,
не свершившемуся сегодня...
Не притворство и не игра
этих слез порыв благородный,
этот простонародный жест,
брызги смахивающий ладонью.
И не надо напрасных жертв,
блудный сын не смирен юдолью.
Не согбен я еще в кольцо.
Ничего, что слегка поплачу,
да не прячу свое лицо,
как и душу свою не прячу.
Не шуршу в уголке тесьмой,
бандероли не шлю, как прежде.
Написала мне мать письмо.
Все мы долго храним надежду.
12.12.
* * *
Ты живешь мгновеньем длинным,
жизнь прекрасная моя.
Чистишь зубы "Поморином"
и мечтаешь про моря.
А потом спешишь скорее
на работу, в институт;
каждый день на день стареешь,
так с тобой хозяин крут.
Вдоль стальных трамвайных линий
мы с тобой сам-друг бежим
ранним утром, утром зимним,
утром сизо-голубым.
22.12.
* * *
Что предскажет, что сулит
спутанность ладонных линий?
Принимаю "эринит",
тем спасаюсь от Эринний.
Словно когти сердце рвут
на невидимые части,
а еще цыганки врут
про невиданное счастье.
Значит, в чем-то виноват...
Приоткрой, Зевес, завесу...
Сердце в тысячи карат
бриллианта больше весит.
Я по городу иду.
Что вокруг, не замечаю.
У эпохи на виду
встречу славе назначаю.
22.12.
ГОЛУБОЙ АЭРОПЛАН
А. Б.
Однажды ночью в исступленье зверском
мне рассказать хотелось о Каменском...
"Кому бы это надо? Ну, кому?"
так думал я, и лишних слов не тратил,