К тому ж, есть несколько эпитетов отменных;
количество - не главное в рубинах.
Взаимосвязаны и блеск, и угол зренья;
богатства наши скрыты. Мы не любим
окном в ночи дождливой громко хлопать.
Аргусоглазая моя спина. Ведь я живу
всегда сторожко. Тени всюду слежку,
в фальшивых бородах, ведут за мной,
страницы свежие недрогнувшей рукой
листают, путая порядок в спешке.
И в темноте под комнатным окном
они всегда бессонно караулят,
покуда новый день стартер не включит,
крадутся к двери, звякнут что есть мочи
в звоночек памяти и пулей убегают.
Позвольте мне упомянуть сейчас,
потом произнеся по буквам имя,
конечно, Пушкина, он по другим дорогам
скитается: он дремлет каждым слогом,
но пробуждается, зевая; слышит песнь
извозчика. Бесформенная ива,
что называется rakeety, разрослась;
громады туч шлют дождь без перерыва,
строка и горизонт, сменяясь, ищут связь.
Затем опять рыдание, синкопы
(Некрасов!), вновь карабканья слогов
с одышкой; повторение и скрежет
куда дороже, чем иные рифмы.
Не так ли и любовники в саду
заросшем жгут себя в угаре встречи,
деревья и сердца здесь много больше,
чем в жизни, и пленительнее речи.
Такую страсть ты можешь испытать,
поэзии предавшись нашей. Снова
быть рысью или ласточкою стать
хотим мы вдруг по мановенью слова.
Но символы навек освящены,
хоть инфальтильны все-таки порою;
дороги наши предопределены
вести в изгнанье вечное, не скрою.
Ах, было б время, я бы поразил
вас трепетным рассказом - neighukluzhe,
nevynossimo - но, увы, финал.
Что я свершил дыханием своим?
Я пробовал достать из шляпы птицу
и яйца раздавил внутри, как мим,
старинный шапокляк залив желтком.
И в заключенье я напомню вам,
чему я следую повсюду неуклонно,
сжимается пространство, потому
щедроты памяти с изъянами порой:
однажды в графстве Мора, канув в тьму
(полгорода, полпустыря, москитов рой)
и в Западной Вирджинии однажды
(дорога краснопыльная меж садом
фруктовым и дождя вуалью) жажды
не утолил; пронзила дрожь досадой,
тем русским нечто, что вдохнул давно,
не понимая впрочем. Прелесть быта
ребенок спал и дверь была закрыта.
Что ж, фокусник сбирает причиндалы
канат волшебный, носовой платок,
с подтекстом рифмы, клетка, чудо-песня.
Скажи ему, что фокус устарел.
Но тайна остается нераскрытой.
Препятствия, смеясь, сорвут итог.
Как скажешь ты "приятный разговор"?
По-русски как ты скажешь "доброй ночи"?
О, может быть:
Bessonnitza, tvoy vzor oonyl i strashen;
lubov moya, otstoopnika prostee.
(Бессонница, твой лик дик, ненакрашен,
моя любовь, грех лютый отпусти.)
21 февраля
АПОЛОГИЯ ПЕРЕВОДЧИКА
Как это ни звучит банально, я пунктуален до конца: перевожу конгениально и краснобая, и глупца. Я не представлю идиота завзятым умником, отнюдь, моя первейшая забота читателю представить суть переводимого поэта, будь он шотландец иль казах... Зато ручаюсь, только это я вычитал в его глазах. В его стихах, простых и сложных, серьезных или озорных. Вас заверяю непреложно. Не бейте, критики, под дых. И вы, друзья, не обижайтесь, что не зажегся ореол, да будь ты трижды Межелайтис, - взял за руку и перевел через границу к новой бровке от старой, Господи прости, порою применив уловки, порою просто по пути. И как заботливый попутчик, как истинный интеллигент, прощусь я с мужиком покруче, а даме выдам комплимент.
23 февраля
* * *
Это небо, эти выси,
солнце, что висит, слепя...
Отвратительно зависеть
от других, не от себя.
Ты - в летах, а все неловок,
жучат все тебя, как встарь...
Что ж, взгляни, как энтомолог:
вошь ведь тоже Божья тварь.
Клещ ли, клоп, блоха - смирись-ка,
каплей крови поделись...
Отвлекись. Как Божья сиська
ткнется в губы неба высь.
Трубочкой сложивши губы,
пей невидимый озон,
а обиды, словно клубы,
скроются во мгле времен.
27 июня
СЫН ПЛОТНИКА
<Из Альфреда Эдварда Хаусмана>
Здесь начинает палач:
Здесь начинается плач.
Вам - добра, меня - в нору,
Живите все, я умру.
Эх, лучше бы дома быть,
Отцу подмочь тесать, рубить;
Был бы повенчан с теслом,
Спасся бы рукомеслом.
Тогда б возводил верней
Виселицы для парней,
Зато б не качался сам,
Не плакал по волосам.
Гляньте, высоко вишу,
Мешаю тем, кто внизу;
Грозят мне кулаками,
Зло разводя кругами.
Здесь я, слева и справа
Воры висят исправно:
Одна судьбы - пути свои,
Средний висит из-за любви.
Друзья, дурни, зеваки,
Стоит послушать враки;
Взгляните на шею мою
И сохраните свою.
Итог печального дня:
Будьте умнее меня.
Вам - добра, меня - в нору,
Живите все, я умру.
30 августа
СОНЕТ
<Из Уильяма Драммонда>
Блик промелькнул, но светят небеса,
Грохочет гром, хоть молнии погасли,
И долго помнят образы глаза,
Сгоревшие давно в житейском масле:
Ах! маленькая Маленькая жизнь,
Ценимая тупыми существами.
Живое умирает, между нами
Парфянских стрел град поскорее брызнь.
О что такое доблесть, разум, честь?
Зачем краса и гордость увядают?
Чем душу тронам золотым поднесть,
В земное рабство впасть цари желают?
"Жизнь - сон", - учил нас принц, не став царем,
Смерть отрицая, видя смерть во всем.
9 ноября
НОВЕЛЛА МАТВЕЕВА
НЕПРЕРЫВНОСТЬ
(Заметки о лирике Виктора Широкова)
Известно, что в поэзии никто ничье место не занимает и занимать не может. Но верно, к сожалению, и то, что одного пишущего можно поддержать и всячески воодушевить, изо всех сил рекламируя его продукцию и задорно противопоставляя его тем, кто якобы поплоше. А другого можно, попросту говоря, затюкать. Замять его опыт. Замолчать (или даже выкрасть) его достижения и находки. Отнять у человека ВООДУШЕВЛЕНИЕ! Унизить его в собственных глазах и в глазах своего призвания. Сделать немыслимым и невозможным его разговор с Читателем.