Но пока Лойола — не более чем городской сумасшедший, перегнувший палку в попытках благочестия. Одетый в дерюжный мешок, он бродит по улицам небольшого городка и просит милостыню.
В те времена институт нищенства был более упорядочен и развит, чем сейчас. Порой короли даже выдавали некоторым нищенским приютам специальное разрешение на попрошайничество, как, например, парижскому дому слепцов под названием «Пятнадцать двадцаток». Остальные нищие делились по районам и нещадно били чужаков, заходивших не на свою территорию. Зато в своем квартале попрошайки могли рассчитывать на определенную «профсоюзную» помощь. У сборщиков милостыни были свои оповестители, жившие прямо на ступеньках соборов. Они знали даты всех похорон, крестин и свадеб, где раздавали деньги и еду. Разумеется, вначале говорили самым избранным. Остальные тоже узнавали о важных событиях, но, как правило, позднее, когда раздача благ подходила к концу.
Пожалуй, именно нищие первыми угадали тайную мечту Иньиго о святости. Уж больно необычно он вел себя. Когда ему подавали, он твердо отказывался от мяса и вина, и даже то немногое, что брал, старался разделить с больными из госпиталя Санта-Лусия, куда его поселили из-за проблем со здоровьем.
Аскетизм в пище открыл перед ним новые неизведанные возможности изменения сознания. Однако ему оказалось недостаточно того ощущения легкости и просветления духа, о котором знают все постившиеся. С фанатизмом неофита, помноженным на баскское упрямство, Лойола начал ограничивать себя еще сильнее — уже не только в пище, но и во сне. При этом он ежедневно молился не менее семи часов в день. Остальное время посвящал посещению богослужений и чтению Евангелия. Разумеется, при таком режиме довольно скоро у него начались галлюцинации.
Возможность расширения сознания интересовала человечество во все времена. Первобытные колдуны, впадавшие в транс, шаманы, поедатели кактуса пейота, хиппи, принимающие ЛСД. В христианстве известны визионеры и люди, впадающие в религиозный экстаз. Однако подобные опыты, даже без привлечения наркотических веществ, всегда ограничивались властями или осуждались общественным мнением. Слишком уж тонкой оказывалась грань между мистическим опытом и безумием. А в случае удачи человек мог обрести неожиданную силу и смешать фигуры в устоявшейся политической игре, как это было с Жанной д’Арк.
Поэтому выход в мистический космос обычно допускался лишь в двух вариантах: либо дозволенно, в строгих рамках официальной традиции, когда сознание расширяли под руководством опытного гуру, старого шамана, либо на страх и риск практикующего, но уже без общественного одобрения рискованных экспериментов. Второй вариант загонял мистику в гетто, обвиняя ее адептов либо в ненаучности, как в наши дни, либо в ереси, как во времена Средневековья. Не стоит считать, будто ересь преследовалась только официально, сверху. Простой народ относился к инакомыслящим порой гораздо радикальнее, чем власти. Историки знают немало документально засвидетельствованных примеров, когда те, кого Церковь не признала еретиком, погибли в результате народного самосуда. Те, кто чересчур усердствовал на пути просветления, вступали на скользкую тропу.
Очень интересно, как дошел до желания «расширения сознания» Лойола. Навряд ли он имел понятие о какой-либо мистической традиции, даже почти наверняка не имел. Он принадлежал к богатому и уважаемому баскскому клану. Ничего экстраординарного в семье не происходило, за исключением легенды о рождении Иньиго в хлеву, которую, вероятно, его почитатели создали уже задним числом. И его устремления к святости скорее шокировали родственников, чем стали предметом семейной гордости.
Вспомним весьма хаотичное образование молодого идальго. Латынь он понимал с трудом, зато освоил в совершенстве бульварную литературу своего времени — многочисленные рыцарские романы. На этом сомнительном знании главным образом и строился его духовный путь манресского периода, если не считать несколько душеспасительных книг, подсунутых благочестивой невесткой. Разумеется, наш герой беседовал со священниками. Даже избрал себе духовника — монаха Гальсерана Перельо, жившего в доминиканском монастыре неподалеку от странноприимного дома. Время от времени он задавал вопросы другим служителям церкви.