Несмотря на временный уход в тень, Лойола, конечно, оставался собой, все тем же пылким и великодушным сумасбродом, который очаровывал людей и в то же время невыносимо раздражал их.
Показателен случай, о котором сам отец Игнатий вспоминал в «Автобиографии». В Париже внезапно появилась чума. До крупной эпидемии дело не дошло, но заболевшие имелись. Доктору Фраго пришлось спешно приискивать себе новое жилище: там, где он жил, уже умерло несколько человек. Лойола отправился с доктором, чтобы помочь в поисках, но чума оказалась быстрее. В доме, куда они пришли, чтобы снять доктору комнату, лежал больной. Посетители поспешили было покинуть опасное место, но тут Иньиго охватило сострадание к страждущему. Он вернулся, начал утешать несчастного — и случайно коснулся его язв. Испугавшись, он выскочил на улицу, поминутно оглядывая руку. Чрезвычайно развитое воображение сделало свое дело: вскоре рука сильно разболелась. Лойола уже почти считал себя мертвецом, но, зная за собой особую впечатлительность, все же надеялся на благоприятный исход. Наконец он разозлился на себя и свое недоверие к Богу и, чтобы прекратить все это малодушие, сунул руку в рот, сказав себе при этом: «Если у тебя чума на руке, то вот она и во рту». В ту же минуту боли в руке утихли.
Продолжение истории закономерно: узнав, что Лойола был в чумном доме и даже притрагивался к зачумленному, товарищи не пустили его в комнату и выгнали из коллегии. Несколько дней искателю приключений пришлось скитаться по ночлежкам. Студентов можно понять: в условиях скученности и постоянного контакта всех со всеми эпидемия вспыхивала практически мгновенно. Непонятно, на что рассчитывал Лойола, позволив себе неосторожно дотронуться до заразного больного, но в этом был весь он. Не священник, не врач, просто христианин, сочувствующий страданию другого человека… и тем самым подвергающий нешуточной опасности не только себя, но и своих товарищей по коллегии и по комнате. Кстати, чумой он так и не заболел.
Несмотря на систематические и упорные занятия в течение трех лет, Лойоле не удалось достичь блестящих результатов. Удивительный факт: будучи основателем самого «интеллектуального» католического ордена, Лойола имел очень скромные интеллектуальные способности. Как это могло совмещаться с сильнейшей интуитивной проницательностью и способностью к интроспекции?
Скорее всего, его бесспорная гениальность, признаваемая даже врагами, состояла в гармоничном союзе двух начал: крайней чувствительности и педантичной скрупулезности. Он мог начать рыдать от избытка чувств, увидев звездное небо или цветущий луг, а потом классифицировать разновидности своих состояний. В его записях есть отчеты о разных видах слез, пролитых во время мессы.
Какой же интеллектуальный багаж удалось в итоге приобрести нашему герою в Парижском университете? Изучая логику и практикуясь в долгих, иногда продолжающихся целый день диспутах, Иньиго научился формулировать свою мысль с исчерпывающей точностью и полнотой, а также грамотно подбирать необходимые аргументы в ее защиту. Теперь он мог подкрепить свои озарения нужным количеством авторитетных цитат. Его кругозор существенно расширился, к природной харизме и убедительности наконец прибавилась ученость.
На первом курсе магистр Пенья читал и разбирал со своими учениками «Органон» — корпус философских текстов Аристотеля. Второй курс предполагал изучение аристотелевской же «Логики». Иньиго, как и прочие студиозусы, постигал эту науку, сидя на полу аудитории. В те времена скамей для слушателей почти нигде не ставили. Пол просто засыпали соломой — приходи да садись.
В конце второго года обучения студенты сдавали экзамены на степень бакалавра. И тут Лойола вдруг сильно засомневался, стоит ли ее получать. Как же так? Разве не за ученой степенью гонялся он столько лет по разным городам?
В «Рассказе паломника» приведено подробное, но довольно туманное объяснение этому факту: «В Париже есть такой обычай: те, кто изучает <свободные> искусства, на третий год, чтобы сделаться бакалавром, «берут камень», как <там> говорят. И, поскольку при этом тратят один эскудо, некоторые очень бедные <студен-ты> не могут этого сделать. Паломник стал сомневаться, стоит ли ему «брать камень». И вот, поскольку он никак не мог разрешить это сильное сомнение, в котором находился, он решил поведать об этом своему магистру. Тот посоветовал ему «взять камень», и он его «взял».
Исследователи до сих пор не пришли к единому мнению по поводу смысла выражения «брать камень» — pigliare la pietra по-итальянски. Сведений о таком обычае не существует. Их не обнаружил даже французский историк Жюль Этьен Жозеф Кишра (1814–1882), написавший «Историю коллежа Святой Варвары». Кишра окончил то же учебное заведение, что и наш герой, и в благодарность своей альма-матер написал фундаментальный трехтомный труд.