15 августа 1534 года выдалось в Париже обычным, ничем особо не примечательным днем. Никому из парижан не было дела до шестерых студентов и одного священника. Компания собралась в небольшой часовне Богородицы на холме Монмартр в этот праздничный день Ее Успения.
— Хорошо, что у нас есть Пьер, — сказал Лойола. — Есть камень, с которого начнем строить. Он отслужит мессу.
— Помните, как он боялся совершать упражнения? — сказал Франсиско де Хавьер. — А потом так увлекся, что чуть не заморозил себя насмерть.
Фавр осторожными движениями одергивал рясу. Он еще не привык к новому одеянию…
Чуть позже молодой священник отслужил праздничную мессу, а потом все собравшиеся, включая его самого, принесли торжественные обеты. В то время как отец Пьер держал Гостию над патеной, они обещали Господу посвятить свою жизнь благу ближнего, живя в строгой бедности и подражая Христу. Все они также намеревались отправиться миссионерами в Святую землю. Если же им не позволено будет там остаться или если в течение года отплыть будет невозможно, то тогда все они пойдут к папе, в Рим, и предадут себя в его полное распоряжение, поскольку именно папа римский есть викарий Христа на земле. После этого все приняли Святое причастие.
Так группа Лойолы стала чем-то большим, чем просто дружеский кружок. Обязательства, принятые на себя перед лицом Господа, пребывающего в Святых Дарах, уже никто не мог отменить. Соединяясь над Чашей в часовне Богородицы, молодые люди окончательно и бесповоротно изменили свою жизнь, став друг другу «общниками», больше, чем братьями.
Давая обещания, они вовсе не собирались создавать новый монашеский орден. Они даже не решили, останутся ли вместе навсегда.
Но монмартрские обеты вошли в историю как первый камень будущего здания Общества Иисуса.
После этого события жизнь Лойолы внешне оставалась прежней. Ранним утром, практически на рассвете, он уходил в доминиканский монастырь — слушать лекции по теологии, которую читали для братьев. Занимались там по Библии и «Сентенциям» Петра Ломбардского — базовому учебнику католического богословия. Также Иньиго посещал лекции, читаемые францисканцами.
А ведь всего восемь лет назад, в Алькале, начинающий студент откровенно манкировал занятиями, считая, что дела милосердия, экстаз и медитация смогут возместить недостатки образования. Теперь Лойола существенно изменил свое мнение. Он убедился, что «для правильного суждения (sentido), которое мы должны иметь, находясь в Церкви», проповедник обязан «…восхвалять положительное и схоластическое богословие. Ибо учителям положительного богословия, например святому Иерониму, святому Августину, святому Григорию и другим, свойственно пробуждать в сердцах чувство любви к Богу, Господу нашему, и желание во всем служить Ему. Также схоластикам, как, например, святому Фоме, святому Бонавентуре и Петру Ломбардскому и другим, свойственно определять и объявлять вещи, необходимые для вечного спасения, в соответствии с нашим временем и для лучшего опровержения и выявления всех заблуждений и всех обманов».
Это — строки из «Духовных упражнений». Исследователи относят их к парижскому периоду. Получив наконец хорошую базу знаний, бывший самоучка отредактировал и усовершенствовал плод своих озарений, снизошедших на него в манресской пещере. В этом отрывке видна не только хорошая богословская эрудиция, но и забота автора об актуальности своего труда. Во фразе «в соответствии с нашим временем» уже угадывается будущая тактика иезуитской гибкости и приспособления к меняющимся нуждам Церкви.
Теология стала для него языком, необходимым для разговора на равных с духовенством, как бы более высоким уровнем латыни. Теперь его самобытные мысли уже не вызывали у богословов недоверия. При этом харизма Лойолы никуда не исчезла. Просто сменилась публика. Вместо восторженных дам, которые ничего не решали, лишь в лучшем случае могли дать денег, появились восторженные святые отцы. А от них-то уже зависело в XVI веке довольно много. Кандидо Далмасес отмечает ораторский талант Лойолы, позволявший ему «…высказываться по богословским вопросам с таким знанием дела, что это привлекало внимание даже более ученых людей, чем он сам». Поланко, секретарь Лойолы, также писал о поклонниках своего начальника в среде известных богословов: «Нечто любопытное произошло с доктором Марсиалем [Мазурье]. Когда Иньиго не был еще бакалавром искусств, доктор предложил сделать его доктором теологии, сказав, что, поскольку Иньиго учит его, доктора, было бы только справедливо присвоить ему ту же степень, и он думает, как бы сделать его доктором».