Но социализму часто предъявляется и то тяжкое обвинение, что он умаляет индивидуальность, принижает ее, укладывает ее на Прокрустово ложе обязательного равенства, и поэтому опасен для культуры, для искусства и науки, для высших и свободных ценностей вообще. И правда, для культуры нужна личность, цветы не терпят бесцветности, и если, следовательно, при социализме все будет обезличено и обесцвечено, то он ничего не стоит, и за всеобщее материальное благополучие, за эту чечевичную похлебку, пришлось бы в таком случае заплатить всеобщим оскудением духа, — на это человечество не пойдет, разумеется, и идти не должно.
Верно ли, однако, что ущерб личности, а потому и культуры, непременно и органически связан с самой природой социализма, именно того „утопического“ социализма, который больше говорит сердцу, чем „научный“. Есть ли здесь внутренняя необходимость?
Что многие приверженцы социализма и многие факты его движутся и лежат в низинах пошлости и духовной тесноты, — этого оспаривать нельзя, и недаром еще Маркс не причислял себя к марксистам; что социализму вообще легко упасть в подстерегающую его, если можно так выразиться, бездну плоскости, в глубину поверхностности, — этого не заметит только естественная или преднамеренная близорукость; что социализм лишен трагической сердцевины, потому что социализм, это — оптимизм, и оптимизм именно дешевый, не выстраданный большинством его теоретических исповедников, — этого тоже не опровергнет никто.
Но отсюда еще не следует, что самая суть социализма неизбежно ведет к опошлению и опустошению человеческой особи, к торжеству посредственности и убожества. В самом деле, он пишет на своем знамени: „нет труда без досуга, нет досуга без труда“; он, значит, в первой половине этого лозунга заступается за досуг, — за тот досуг, без которого нет искусства и науки. Выходит, таким образом, что один из важнейших пунктов социалистической программы, 8-часовой рабочий день, как раз и служит культуре, благоприятствует ее процветанию. Рассмотрим это подробнее.
Жгучая тема 8-часового рабочего дня имеет не только специальный интерес: она своими корнями уходит в самую глубину человеческой природы и вновь побуждает задуматься о значении труда в нашей трудной жизни. И как бы ни расценивать практически требование рабочих о восьми часах, оно во всяком случае идет на встречу чаяниям нашей исконной психологии. Глубокомысленная библейская легенда учит нас, что первый человек не работал, не напрягался, а беспечно жил в приветливых садах Эдема, пользуясь гостеприимством вселенной, и лишь потом, в наказание за первородный грех, он был лишен счастья праздности и обречён на работу, — и с тех пор люди, в поте лица своих бесчисленных поколений, зарабатывают свой хлеб насущный. Не знаменательно ли, что в сознании человечества труд, это — кара, а не первоначальное и естественное состояние разумного существа? Человек — гость Бога. Трудится же хозяин, а не гость. Высокому достоинству нашему, знатности нашего происхождения соответствует „праздность вольная, подруга размышления“, а вовсе не угрюмое труженичество. И то, что мы об этом, о прирожденной беспечности своей, не помним; то, что, наоборот, мы привыкли к своему положению рабочих волов и послушно впряглись в ярмо, и даже прославляем красоту и величие труда, целуем карающий нас бич, — это и есть результат понесенного нами от Божьей руки наказания. Да, с известной точки зрения, трудолюбие совсем не достоинство, а только черта рабства, въевшаяся в искаженное сердце человека за долгие века его подневольной работы. Л. Н. Толстой более, чем кто-либо, ценил труд, и многие страницы его произведений как бы освящены дыханием крестьянской страды; но и он высказал однажды проникновенную мысль, что если мы „по нравственным свойствам своим не можем быть праздны и спокойны“ и тайный голос упрекает нас за леность, то именно в этом, в том, что нам совестно быть ленивыми, и заключается наше проклятие, наше наказание за грехопадение первого человека. Какая-то аномалия, а вовсе не заслуга таится в подобной настроенности людей. Душа когда-то дышала легко, и все на свете было бесплатно, и в первичном облике своем человек, по учению Библии, древний Адам, был безработный. И наша потребность в отдыхе, наше страстное тяготение к нему объясняется в конечном счете как раз тем, что духовной личности человека подобает больше покой, чем труд, больше игра, чем усилие. И, чтобы не выходить за пределы религиозного творчества, вспомним, что и сам Бог отдохнул, опочил от трудов своих, и мы что-то не замечаем, чтобы он с тех пор свой великолепный покой когда-нибудь прерывал — „сном силы и покоя спят боги в глубоких небесах“... Удивительно ли после этого, если мы, созданные по высокому образу и подобию, но неизмеримо слабейшие, еще более нуждаемся в отдыхе и стремимся по возможности сократить свой рабочий, свой трудовой день, томительные часы своих напряжений? „Мы отдохнем... мы отдохнем“ — мечтают усталые путники жизненных дорог и все утомленное человечество, Агасфер труда.