Но природа, в которой мы осуждены жить, требует от нас именно великой работы. Даром не дается ничто. К нашим услугам готовая земля, Божья земля, но возделывать ее должны мы сами. Природа инертна, покуда за нее не берется культура. Материю, материалы естества надо претворить в организованные формы, — а для этого необходим сосредоточенный труд. И во многих отношениях культура есть не что иное, как работа. Вот почему самый процесс истории и культурного развития идет на перерез той органической нерасположенности к работе, тому естественному нетрудолюбию первозданного человека, о котором я только что говорил. В раю не работают, и душа работать не хочет; между тем история — барщина, тяжелый оброк, и на ее длинном протяжении мы только и делали, что зарабатывали себе и все достояние, и цивилизацию свою, и свою духовную физиономию.
Из этого противоречия, из этого заколдованного круга европейская мысль искала разных выходов. В лице Руссо и его сторонников она видела такой выход в разлуке с культурой и возвращении на лоно природы, в первобытное состояние, туда, где, конечно, работают, но работают несложно, примитивно, стихийно, и откуда уже недалеко расположен тот ранний рай, в котором обеспечены человеку желанная праздность и царство легкой игры. А большинство мыслителей, трезво отворачиваясь от этой сказки и покинув грезы о потерянном и невозвращенном, и невозвратимом рае, учили, что золотой век все-таки не позади, а впереди нас, и что к вожделенному отдыху, к освобождению от трудовой повинности, возложенной на хрупкие плечи человечества, путь идет именно через ту культуру, которая в большей части своего состава, как мы уже видели, и есть работа. Труд преодолевается трудом, как смерть попирается смертью. К обетованной земле отдыха можно прийти только дорогой безмерных напряжений. Чтобы избавиться от кабалы и разбить цепи, прикрепляющие нас к труду, бряцающие в трагический лад нашей рабской работе, необходимо последнее огромное усилие, могучая вспышка все того же труда, — и это усилие будет освобождающим, и эта вспышка осветит для нас горизонты нового, уже неозабоченного существования. Такой труд, достигающий своего предела и затем упраздняющий себя, одновременно апофеоз работы и ее конец, — он создает машины. Вот кому приличествует работать, — им, стальной семье бездушных механизмов, а не одушевленному человеку. Вот кого без зазрения совести можно отдавать в рабство, — их, материальные громады бесчувственных масс, а не чувствующих и живых людей. У машины — одно лишь тело, у человека — еще и душа. Телу не грех поработать, душе же надлежит „легкое дыхание.“ Прогресс к тому и ведет, чтобы переложить работу с человека на машину. Однажды созданная, она уже будет покорно делать свое заказанное дело. Развитие техники должно поставить всех на свое место и машине указать черную работу, а человеку — светлое строительство духа. Ибо человек — творец, а не труженик. Техника восстановит нарушенные возможности, откроет для творчества людского, парализованного работой, новые перспективы и придвинет к нам безмятежные просторы отдыха. Техника освободит нас в значительной мере от физического труда. Не то, конечно, чтобы этот труд сам по себе был предосудителен и недостоин человеческих рук; но горе в том, что когда он берет человека целиком, то в человеке умирает духовное существо. Физический же труд, как
спутник духовности, ей не вредит, ее только оттеняет. Как говорит Ренан, слова „сапожник, столяр исчерпывают всю сущность лица, указывают только на человеческую машину, изготовляющую обувь или мебель. Но попробуйте определить подобным образом Спинозу, гранившего оптические стекла, или Моисея Мендельсона, служившего приказчиком в лавке“