Известный французский социалист Лафарг недаром замечает: „хлебопашество, столь многотрудное в нашей доблестной Франции, является в западной Америке приятным времяпрепровождением на открытом воздухе: Американец работает сидя и лениво покуривает при этом свою трубку.“ Может быть, это странно звучит, — но именно к такому покуриванию трубки на свежем воздухе, к такой возможности ленивого времяпрепровождения, и должна привести нас развивающаяся культура. Ведь это — предрассудок, будто один труд, одно прилежание воспитывает наш нравственный мир. Все дурные черты, обыкновенно характеризующие праздного человека, вовсе не обязательны для него, не являются безусловной необходимостью. Можно, и не работая, представлять собою высокоморальную личность. Белоручка не должен непременно обладать темной душою. Еще раз скажу: человеку не труд к лицу, а творчество. Надо не оставлять в бездействии своего тела и своей души, надо развивать свой телесно-духовный организм, — но это осуществляется не работой, а игрой, в самом широком и философском, в шиллеровском значении последнего слова. Под игрою будем понимать труд в удовольствие, труд без труженичества и принуждения, способный настолько заинтересовать и взволновать, что в этом качестве своем, т. е. как труд именно, он уже больше и не ощущается. Под игрою будем понимать свободное и грациозное движение сил, отсутствие томительной связанности, художественное творчество. Ведь человек — именно художник, вольный художник, и чем больше у него досуга, тем беззаветнее может он отдавать себя искусству, как в эстетическом смысле, так и в смысле того более общего и обширного искусства, которое заключается в строительстве мира. „Вольный сын эфира,“ человек хочет как раз вольности и покоя.
Георг Зиммель в виде шутки построил такую схему истории, согласно которой вся культура движется порывом к лени и весь прогресс заключается не в чем ином, как в неуклонном возрастании промежутков отдыха между концом одной работы и началом другой; чем реже цепь трудовых звеньев, тем это естественнее и угоднее для нас. Эта философская шутка, остроумно развиваемая Зиммелем, на само.. деле содержит в своей парадоксальной оболочке серьезную истину. Разве поступательный ход истории не сводится и вправду к раскрепощению человека, — между прочим, к раскрепощению и от цепких лап труда? Разве не замечается, действительно, усиливающееся накопление досуга? Разве борьба за достойное существование не является протестом против работы? И не следует огульно и бесповоротно осуждать лень. Во-первых, она естественна; именно она естественна, а не ее антипод — прилежание; сосредоточиться трудно, рассеяться легко; всяческая педагогика, не только в школьных стенах, но и на разных поприщах жизни вообще, потому и воюет с невнимательностью и рассеянностью малых и больших питомцев, что наше природное свойство, наше обычное состояние — лень; и что в природе сила инерции, то в душе — сила лености. Во-вторых, лень может быть, правда, тяжелой, безрадостной, опустошающей ум и сердце; но она может быть и легкой, изящной и тонкой, dolce far niente.
А самое главное — то, что человек должен не только делать. Особая обида нашей жизни состоит в том, что мы этой жизни вовсе не замечаем. Всегда торопливые, мы точно бежим через нее, впопыхах, без оглядки, суетимся, работаем, возводим свои муравьиные постройки, отдаемся неусыпной практике своей, спешим, и у нас уже не остается времени, для того чтобы разобраться, оглядеться, о своем существовании поразмыслить. Нам некогда. Сутолока нашей профессии, злоба дня и его ненасытные потребности подхлестывают нас, как бичом, и отвлекают от мыслей о важных и вечных запросах бытия. Живя в мире, мы зачастую лишены миросозерцания. Только к земле обращены глаза наши, а не к звездам. И мы не культивируем в себе того, что составляет нашу человеческую особенность: мы оставляем в небрежении свой духовный мир. Питать долгие думы, уходить в глубину своих чувств, молиться во внутренней храмине своей души, мечтать и творить — на все это мы неспособны, оглушенные, затормошенные, с толку сбитые неугомонной работой и заботой повседневности. Между тем, такое сплошное пребывание в одном только внешнем является оскорблением человеческого величества, принижением духовной личности, ограблением ее лучших сокровищ. Ведь надо же себя и мир понять, надо же сознательно отнестись к действительности, ведь надо век учиться, если век живешь, — а для этого нужны значительные перерывы в работе, частые привалы на трудовом пути, праздники среди будней. Не напрасно взывал когда-то наш великий Толстой к „неделанию.“ Он этим не проповедовал лени и праздности, не ослаблял нашей энергии: он требовал только, чтобы мы наконец оглянулись на себя и о себе подумали, а не уходили с головою в дурман дела, не механизировали своего идеального существа, не изменяли своему высокому назначению. Душа без досуга, душа в плену у дела, душа-рабочая или рабыня: такое зрелище безотрадно и оскорбительно. Ибо, в сущности, человек начинается только тогда, когда он кончает работать. Покуда человек работает, он меньше самого себя, он равен машине. Как работник, он заменим — именно ею, машиной; как праздный, он никем не заменим. Работа — средство, цель — досуг. Делу — время, потехе — час, но тратится время ради этого часа. Ради отдыха только и работают. Есть книги, которые ждут, чтобы мы их прочитали; есть мысли, которые настаивают, чтобы мы их продумали; есть духовные занятия, которые зовут, чтобы мы к ним приобщились. И на развлечения и наслаждения тоже имеет всякий свое законное право. Если не о хлебе едином жив человек, то еще менее жив он о той работе единой, которая ему этот хлеб дает. И голову, склоненную над работой, необходимо поднять, чтобы увидеть наконец солнце и вдохнуть в себя вольный воздух Божьего мира.