Вот почему социалистическое требование восьмичасового рабочего дня — требование скромное. Придет время, когда восемь часов подневольных усилий покажутся чрезмерно большою долей труда. Восемь часов, это — много. Нужно столько труда, сколько мы хотим. При этом условии можно работать и гораздо больше восьми часов, но тогда это будет уже не труд, а творчество, не напряжение, а игра, не рабство, а свобода. Как путь к освобождению, как ступень на той лестнице, которая своей вершиной имеет человека не трудящегося, а царственно спокойного и мыслящего, как предварение отдыха человеческого, надо приветствовать лозунг восьми часов, и всякий из нас должен способствовать его осуществлению, как и дальнейшему уменьшению обязательных рабочих часов. Жизнь коротка, времени у нас мало, — не будем же непроизводительно тратить его на работу. Производительнее трата на свободу. И нужно, чтобы на свете было не только справедливое распределение труда, но и справедливое распределение отдыха. Впрочем, одно связано с другим.
Итак, социализм уже тем содействует искусству и культуре, что хочет для рабочих масс возможно больше свободного времени, — а из свободного времени может родиться творческая свобода вообще, сильная и тонкая личность. Этим и объясняется, что на водворение социализма возлагают пламенную надежду и такие мыслители, которые являются не только ценителями идеальных ценностей, но и их создателями. Герцен, например, духовный аристократ и эпикуреец, иные вещи, творения искусства, ценивший больше иных людей, в то же время был убежденный социалист. „Я не жалею — писал он — о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтобы сделать возможным Гете, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина... Но рабочий не желает больше работать на ближнего своего, — и в этом предел людоедству, в этом конец аристократии“. И аристократ Герцен приветствовал конец аристократии, ему способствовал.
Для творчества нужна личность, и все творцы — индивидуалисты, потому что они индивидуумы, потому что они — личности по преимуществу. Казалось бы, что поэтому они должны бы быть страстными врагами социализма; между тем, дело часто обстоит как раз наоборот. Нет большого индивидуалиста и эстетика, чем знаменитый Оскар Уайльд; и однако он воспел когда-то восторженный гимн социализму. В последнем увидел он именно наиболее мощный оплот для личности. С точки зрения Уайльда, при капиталистическом строе личность не может развиваться, потому что на ней лежит одно из двух бремен: либо избыток вещей (богатство), либо их отсутствие (бедность). В самом деле, современная жизнь заставляет ценить человека глядя по количеству его вещей, или их символов (денег). Человека заслонили вещи. В них потонул он, или, по крайней мере, вещи будто заслонили его; живых людей смешивают с теми мертвыми предметами, которыми они владеют. Обстановка выдвинулась на первый план, личность отошла назад. И за то, что мы так привязались к вещам, нас постигло достойное возмездие: мы стали не только хозяевами, но и рабами вещей; они нас закрепостили, помешали легкости наших передвижений и грузными оковами повисли на наших ногах. „Omnia mea mecum porto“ — этот девиз бедности и гордости кто может теперь начертать на своем щите? Пленник предметов, ими связанный владетель, умеет ли современный культурный человек обходиться без целого багажа вещей? И вот, среди них потеряв себя или сам сделавшись одушевленной вещью, но зато мертвой душою, он вдобавок это сомнительное свое преимущество, этот комфорт свой, покупает на чужой счет и, забрав себе на дорогу слишком много клади (и часто притом совершенно ненужной), — у других отымает необходимое. Для того чтобы самому стать собственником без собственности (т.-е., повторяю, променять на вещи самую душу свою, нравственное лицо свое), он должен похищать у соседей, эксплуатировать чужой труд, уводить, как в древней притче, последнюю овцу бедняка. Молодой король в сказке Оскара Уайльда очень любил роскошь и пышные ткани, — да и кто их не любит, кто, по меньшей мере, не любуется ими?.. Но король этот, в отличие от многих из своих коллег по короне, был совестлив; и оттого он глубоко и скорбно призадумался, когда в вещем сновидении узнал, душою узнал, что, кроме тканей, есть и ткачи — эти гауптмановские ткачи, страдальцы подневольного труда, и что жемчужины для его венца достают негры-водолазы, погружающиеся для этого в глубину океана и часто оттуда уже не подымающиеся. И так проходят века, и все живут рядом эти вечные соседи, — два брата, правда, но „одного из них, богатого, зовут Каин“. Многие уже привыкли к этой картине и думают, что иначе и быть не может. Но как отказаться миру от мечты о победе справедливости над стихией? Пусть неравенство — в самой природе; однако вовсе мы не обязаны и не принуждены следовать ей одной, и разве это не наше дело идти дальше природы, ее воспитывать, учить уму-разуму? Природа — наша мать; но дети всегда мать перерастают, и хорошая мать этому только радуется.