Надо мало верить в человека, чтобы это думать и этого бояться. Освобожденный от заботы о вещах, он в себе самом, в пределах своего внутреннего мира, услышит зовы, влекущие его к духовной работе, к созиданию культурных ценностей. Индивидуальность его будет очищена от тех наносов и искажений, которыми теперь уродуют его аномалии общественного строя, или нестроения. Интимнее, тоньше, чище станут все его стимулы. Не прекратится борьба за существование, вечная как природа, но это уже будет борьба за существование духовное. Не то, что человек имеет, а то, что он есть — вот какая ценность будет первой и главенствующей в жизни нового общества. Социализм вернет индивидууму индивидуальность. Капитализм ее извращает, социализм обнаружит ее подлинную и глубочайшую суть. Обязательность труда при социализме компенсируется непродолжительностью труда, благодаря которой личность и сумеет и успеет раскрыть себя всю, из своих природных матерьялов создать свое стильное единство, сказать в мировом разговоре свое особое слово. Инстинкт собственности очень силен; но можно его перенести в другую плоскость, — можно направить его в ту сторону, где его утоляет собственность внутренняя, душевная, заветная, где важнее иметь что-нибудь за душой, чем вне ее, где не столько привлекает „моя“ вещь, сколько „моя“ мысль и чувство. Сокрушив авторитет вещи и вещественности, не раскроет ли этим социализм доступа в царство духовного строительства и драгоценнейшей культуры?
Хочется верить, что социализм — не материализм; что более справедливое распределение вещественных благ не даст людям самодовольно успокоиться, а, наоборот, приблизит их к сокровищнице спиритуальных даров; что, устроившись на земле, они тем более заинтересованно отнесутся к небу. Торжество пролетариев возможно лишь при том условии, конечно, если они не будут пролетариями духовными.
В механическую и жестокую роспись природы социализм стремится внести очень существенные поправки. Враг неравенства, он мечтает о великой собирательной работе, о сплочении сил и орудий, о содружестве людей. Он хочет объединить средства, чтобы вернее достигнуть целей: ведь всякое общественное устроение, это — лишь средство, а цели находятся в области духовного бытия. Он сулит оградить права отдельного лица и позволить всякой личности выпрямиться во весь ее рост. Он думает разрушить те условия, при которых человечество чувствует себя ограбленным. Ибо, подавленное бедностью, изнуренное и неблагообразное, оно стелется какою-то серой и однотонной пеленою, солдатским сукном, и всякий из нас слишком похож на другого. Нивелирует бедность, нивелирует и богатство; и первое и последнее имеет свой ранжир, свой шаблон, свою бездушную мерку. Гнетущий режим вещи, ее изобилия или ее отсутствия, наводит на мир уныние и превращает в пустыню то, что могло бы быть цветущим садом человечества. В одной сказке Уайльда цветы, гордые своей оседлостью, презирают птиц за то, что у них нет постоянного адреса... даже цветы бывают буржуазные. Удивительно ли, если наличность вещи, как мерила достоинств, если груз предметов и тяжеловесное золото, отраженно тяжеловесное и для тех, кто его не имеет, — если все это превращает в буржуа нас, людей, и без того мало похожих на легкие и праздные цветы? Тяжесть богатства и тяжесть бедности, одинаковыми гирями повисая на крыльях духа, задерживают рост и расцвет человечества. Не расцветит ли его социализм, не вызовет ли он к жизни личные краски и оттенки, и ярче загорится у каждой особи особое имя и особая душа? Когда не будут, как теперь, накоплять вещей (надо не иметь, а быть), когда из-под личины богатства или бедности выглянет истинное лицо человека, когда величайшая из революций ниспровергнет власть вещей, тогда лишь человечество начнет жить как следует (пока оно только прозябает), тогда лишь воцарится действительная культура.