— Это записка Левшина? — спрашивает губернатор, пристально разглядывая ногти. Я считаю его мнение сейчас самым интересным.
Мика и Додо возмущены этим либерализмом. Опочинин втайне этим доволен.
— А Ростовцев? — спрашивает губернатор Лучинина. — Вы не знаете, к какой партии примкнул он?
— Entre deux chaises (между двумя стульями), — смеется Лучинин.
— Антон Михайлович, что вы слышали о мире?
— Помилуйте!.. Какой мир? Государь и слышать о нем не хочет!! Он надеется на Горчакова.
Вечером в гостиной Надежды Васильевны Лучинин торжественно вынимает номер Полярной Звезды… В ней статья Герцена.
— Как вы достали? — удивляется Надежда Васильевна. — Как это вообще к нам попадает?
— Я обещал вам, что достану, а как — это моя тайна.
Пока Лучинин читает, в комнату, как всегда без доклада, входит губернатор. Лучинин хохочет и прячет журнал за спину.
— Что такое?.. В чем дело, господа?
— Заткните уши! — говорит ему Надежда Васильевна. — Мы увлекаемся Герценом.
— Неужели?.. Читайте, пожалуйста, Антон Михайлович!.. Я сам — entre nous — очень им интересуюсь.
Статья читается нарасхват в городе. Ходит по рукам. Страстно обсуждается. Никто уже не прячется. Страх исчезает.
Надежда Васильевна живо откликается на все новые веяния. Крепостница по привычкам, она все же — демократка в душе и по происхождению. Она восторгается Герценом. Вспоминает о кратком знакомстве с ним, до его эмиграции. Он не пропускал ни одной ее гастроли. Он так искренне восхищался ею. Он дал ей свой портрет с надписью… Где-то там, в старом альбоме… Надо его разыскать.
К Герцену Опочинин, конечно, не ревнует. Тот слишком далеко от N***. Но он постоянно спорит с Надеждой Васильевной. К чему эти крайности? Он себя считает либералом, но…
— Это вы-то либерал? Ха!.. Ха!.. Что вы запоете, когда у вас отнимут землю?
Опочинин нервничает. Они пикируются.
На Пасхе Надежда Васильевна получает письмо и запирается у себя.
Из спальни выходит взволнованная, жизнерадостная, с пылающим лицом.
— Во вторник уезжаю, Вера.
— Далеко, мамочка?
— Приглашена в Казань.
Пальцы ее трепещут, когда она берется за бронзовые прутья клетки.
— Милый ты… милый мой! — страстно, дрожащим голосом говорит она белому какаду, гладя его хохолок.
Но тот кричит и сердито клюет ее в руку. Показалась кровь.
— Мамочка! — вскрикивает Вера и встает с помертвевшими губами. — Ах, какая отвратительная птица!
Надежда Васильевна весело смеется и над гневом нахохлившегося попугая, и над испугом Веры… Больно?.. Что за вздор!.. Но кровь бежит через тонкий батистовый платок.
— Поля, дай арники!
— Шею бы ему свернуть, вашему любимцу! — шипит Поля.
— Ха!.. Ха!.. — заливается Надежда Васильевна.
Зубы сверкают. Глаза горят. Сколько жизни в ней! Сколько сил!
Куда девать эту силу?.. Куда?
Опочинин огорчен, встревожен… Как это так внезапно?
Раньше лета она никогда не уезжала играть в другие города.
— Мне нужны деньги для Веры. А условия выгодные. И отчего мне не встряхнуться? Я засиделась здесь.
— Вы… вы и Веру берете с собой?
— О!.. С какой стати!.. Таскать слабую девочку за собою, да еще в такую даль?
— На кого же вы ее оставляете?
— На крестную, конечно… На Полю… Будете и вы навещать, надеюсь?
— Как?.. Вы даже и Полю не берете?
— Нет, я беру Аннушку. Она мне полезнее.
— И надолго вы едете?
Она как будто не замечает это упорное вы, этот холодок и недоверие.
— На неделю… думаю, что не больше… Я постараюсь вернуться скорее.
Она лжет. Лжет голосом, взглядами, улыбками… Опочинину хочется истерически закричать. Боже, дай силы вынести это испытание!.. Вот оно надвинулось, то, что он давно предчувствовал.
Кто сказал, что ей почти сорок лет?
Ей только двадцать. Под перезвоны колокольчика и захлебывающийся лепет бубенчиков она мчится без устали, от станции к станции, лежа на подушках, закрыв глаза и блаженно отдаваясь растущей, как прибой, волне радости.
С наслаждением вдыхает она свежесть полей с нежной зеленью яровых. Там, где поля черны, земля словно дышит, и легкий туман стелется над нею. С восторгом приветствует она молодую травку, слушает возбужденное щебетание птиц над рощей, еще прозрачной, еще пахучей, с нежными клейкими листочками. Так и кинулась бы туда, если б не грязь! Не всюду обсохла она даже на большом тракте… Небо безоблачно. Солнце греет и борется с свежим степным ветерком. Она не прячет от них лица. Она подняла вуаль, который яростно треплет ее по щекам. Она даже ворот салопа расстегнула.