— Когда же конец?.. Когда?..
— Потом еще одна новость… Это уже касается вас… Возможно, что Павлу Петровичу придется выйти в отставку. Не волнуйтесь, моя дорогая! Новые веяния… Новые люди. Надо строить Россию заново. Павел Петрович — прекрасный человек, но навряд ли… Конечно, это жестоко. Дали бы умереть человеку спокойно…
Страшный крик, от которого вздрогнула и очнулась Вера.
— Разве… он… уми-рает?
Надежда Васильевна бьется в истерике. Лучинин звонит. Вбегает прислуга. Несут воду, капли.
— Боже мой, какой я идиот! Что я сделал? — шепчет Лучинин, растерянно оглядываясь.
«Уйдите! — говорит ему надменное лицо Веры. — Вы здесь лишний».
Весь подобравшись, он берет со стола шляпу и скрывается.
Тогда Вера опускается на колени перед матерью и, крепко обхватив ее плечи, прижимается к ее груди головой, точно хочет сказать:
«Вспомни обо мне! Если все тебе изменят, если все тебя покинут, — у тебя все-таки останется дочь».
На другой день Надежда Васильевна сама посылает за Лучининым.
— С первой минуты, как взглянула на вас вчера, поняла, что вы мне горе несете…
— Простите!.. Быть плохим вестником — неблагодарная задача. Но дружба перед этим не останавливается.
— Говорите правду! Я все вынесу. Я приготовилась ко всему худшему…
И Лучинин говорит… Опочинин заметно поправился в конце августа. Записка Надежды Васильевны благотворно повлияла на него. Явился вкус к жизни. Он стал интересоваться войной, делами. Волновался, что еще не может ходить, что не владеет рукой.
— Помните: я передал вам его слова: «Скажите ей, что напишу ей скоро… скоро…»
— Конечно, помню… Я так ждала…
Вынув платок, она закрывает лицо. Она уже не стыдится плакать перед Лучининым. Слишком настрадалась она за эти две недели.
Теперь он считает своей обязанностью говорить правду, ничего не смягчая.
Опочинин переехал в город и чувствовал только усталость после дороги. Дня два назад пришло письмо из Петербурга от одного высокопоставленного лица, родственника Дарьи Александровны. Он предлагал Опочинину самому подать немедленно прошение об отставке по причине плохого здоровья, потому что «наверху» отставка его в принципе уже решена. Рядом, в Киевской губернии, начались крестьянские бунты. Ждут волнений на всем юге. Опочинин слишком мягок и… либерален. А здесь нужна железная рука… Потом происки новых партий, интриги… Вернее всего, что его зачислят в Сенат. Отставка будет почетная.
— Все это надо было сделать исподволь, осторожно, но вы знаете эту глупую Додо?.. Она прочла это письмо, разрыдалась и рассказала больному все. Ночью был второй удар…
— Ну… ну… Говорите же! Правду!.. Правду…
— Теперь он безнадежен.
Надежда Васильевна вся поникла, закрыв лицо руками. Нет ни слез, ни слов.
Вот уже две недели, как начались репетиции в театре. Сезон надеются открыть 15 октября, когда съедутся помещики и уляжется скорбь по случаю падения Севастополя.
О скором мире говорят уже открыто. И еще носятся странные, дикие слухи, Бог весть откуда родящиеся, Бог весть как распространяющиеся по городам и селам. Это таинственные слухи о том, будто бы сам Наполеон требует отпустить крестьян на волю… Об этом шепчутся в девичьей, на кухне, на конюшне. Дворня ходит со значительными лицами. Поля грубит больше прежнего. Аннушка плачет. Все стали рассеянными, скорыми на ответ.
Надежда Васильевна ничего этого не замечает. Для нее жизнь как будто остановилась. Верная своему долгу, она ходит на репетиции и учит роли. Но это уже не артистка, влюбленная в свой труд. Это марионетка. Горе состарило ее душу и тело. Она даже перестала подтягиваться внутренне и следить за своей внешностью.
Она ждет Лучинина каждый вечер. Он приносит ей известия «оттуда». Две недели губернатор лежит без памяти.
Все свободные часы Надежда Васильевна проводит в церкви, в молитве, в слезах. Она беспрестанно гадает и плачет, если выйдут пиковая семерка и пиковый туз острием книзу. Это предвещает ей удар, то есть смерть Опочинина.
— Мамочка… ведь это только карты, — пробует ее утешить глубоко удивленная Вера.
— А ты думаешь, карты врут?
Вере жаль Опочинина. Она не может забыть впечатления от его последнего визита на хутор… Они выходили через калитку в поле: Надежда Васильевна впереди — быстрая, гибкая, с упругой походкой, со стремительными движениями. Вся порыв… Он — утомленный, даже сгорбившийся, словно придавленный незримой тяжестью, с опущенной головой.