— Обед готов. Накрывать, что ли? — недовольным тоном спрашивает разряженная Поля. Она сама торопится в гости.
— Нет, нет!.. Успеется, — нетерпеливо откликается Надежда Васильевна. — Какая теперь еда?.. Ступай!
«Ждет кого-то… — думает Поля, поджимая бесцветные губы. — Кого же это она ждет? Не лысого ли любовника своего?.. Уж и живучая, прости Господи! Схоронила дружка, и хоть бы ей что!..»
Робкий звонок. Такой тихий, точно птица задела его крылом.
Надежда Васильевна вздрогнула и изменилась в лице. Быстро глянула в зеркало. Подошла к дивану. Села, расправив складки платья. И слушает, вытянув шею, полуоткрыв губы, задерживая дыхание.
— Надежда Васильевна дома? — слышит она голос, от которого забилось сердце.
— Кушать сбираются, — грубо отвечает Поля.
— В таком случае… передайте, что заходил…
— Я дома, — вскрикивает Надежда Васильевна, кидаясь к двери. — Пелагея! Кто там?.. Ах, это вы?.. Здравствуйте!.. Войдите!
— Я помешал?.. Я опоздал?.. Простите!
— Нет, нет… Я очень рада… (Резко.) Пелагея, сними пальто!
Он входит, робкий, слегка сгорбившись. В одной руке он держит шляпу, другой поправляет волосы. Неизвестно, кто из них двух смущен больше. Поля с ехидной усмешкой смотрит на них из двери.
— Ступай! — очнувшись, строго говорит ей хозяйка.
Поля опустила портьеру. Но притаилась за дверью.
— Садитесь сюда! — дрожащим голосом говорит Надежда Васильевна, указывая на кресло, близ дивана.
Он садится, тщательно расправив фалды своего фрака. Он одет прекрасно. Он смотрит баричем. У него белые, крупные руки с длинными пальцами, и ногти тщательно выхолены.
С удивлением глядит он на цветы в роскошных корзинах, на букеты в вазах.
— Я пришел вас поздравить. Принес вам первые цветы (он кладет на стол маленький букет фиалок)… Я нарвал их за городом… Но мне совестно… Здесь целый сад.
— О, благодарю вас! Я так тронута…
Она погружает лицо в слабо пахнущий скромный букетик. Слезы загораются в ее глазах, так переполнено ее сердце. Ей страшно, что он заметит ее волнение. «О, милый… милый!..»
— Хотите чаю?
— Нет… благодарю вас… Я ненадолго.
Он смолкает и смотрит на нее. И отчетливо, ясно, как будто он произнес их сейчас вслух, эти слова признания, она читает их в его глазах. Ей, прожившей так долго, так много пережившей, слышавшей столько любовных излияний, так сильно любившей самой, — думается, что никогда ни в одном лице она не видала такого возвышенного, такого захватывающего выражения. Так глядит художник на картину великого мастера, с невольным благоговением перед чем-то высшим. Пламя непочатых сил и неизжитых желаний горит в этих темных глазах. Но он, наверно, не смеет признаться себе самому в этих желаниях. Она для него сейчас не женщина, а прежде всего недосягаемый идеал.
«Если б ничто не изменилось!» — думает она.
Она невольно опускает голову и молчит, потрясенная. Вся ее воля, вся ее опытность бессильны нарушить это молчание; бессильны превозмочь неодолимое очарование этого мига, когда души говорят без слов, и становится понятным все, что они прятали даже от самих себя.
Вдруг отворяется дверь. Вера стоит на пороге.
— Вы меня звали, мамочка?
Они точно проснулись. Он встает, почтительно кланяется церемонно приседающей Вере. Она смотрит на дочь большими глазами.
Так у нее есть дочь?.. Вот эта взрослая девушка?.. У нее позади целая жизнь? Прошлое, которого не вычеркнешь? Любовники, нежные и грубые, молодые и старые? Забытые клятвы? Слезы и страдания? Восторги и ласки?.. Все тело ее зацеловано. Что может она дать этому юноше нового, равноценного его свежему, высокому, исключительному чувству?
Безумие! Безумие…
— Моя дочь, — угасшим голосом говорит она. — Мой товарищ, Хлудов.
— Вы меня звали, мамочка?
— Нет…
— Пелагея сказала…
— Я не звала тебя, Вера.
— Значит, Пелагея ошиблась… Извините!
Сделав гостю грациозный реверанс, она скрывается.
Рука Надежды Васильевны тянется за тальмой. Она кутается в нее. Хлудов хочет встать.
— Постойте! — мягко говорит она, чуть касаясь его руки. — Расскажите мне о себе. Как вас зовут?
— Владимир… Владимир Петрович…
— Я забыла вас поблагодарить. Помните… когда я была так несчастна… вы были подле… Я никогда этого не забуду…
Она кидает ему жгучий и скорбный взгляд отречения. Она вся изменилась, вся подобралась, вся замкнулась. Она отчетливо сознает теперь свои сорок лет. Но ей хочется стать ему близкой, любить его, как мать, закрепить это духовное общение.