«Последние…» — думала она.
После первого визита Хлудова на Пасхе Надежда Васильевна только мельком встречала его за кулисами. Он, как всегда, стоял на ее дороге в уборную и почтительно кланялся издали. И только ожиданием этого короткого мига жила она в эти дни. Но проходила мимо торопливо, озабоченная, казалось, и далекая… Лишь бы не выдать себя! Лишь бы не быть смешной…
Эта выдержка стоила ей многих бессонных ночей и мигреней, многих слез, совсем разбила ее нервы.
На другой день после разговора с Микульским, в антракте Хлудов подошел к ней за кулисами.
— Правда, что вы едете с нами по Волге? — спросил он тихо и почтительно, но голос его дрожал.
Она не могла оторвать от него глаз. Но и говорить не могла. И только молча наклонила голову, и когда подошел Микульский, она судорожно уцепилась за его руку, боясь упасть от внезапной слабости.
«Довольно!.. — сказала она себе в эту ночь, вернувшись из театра. — Довольно! Не могу и не хочу больше бороться. Я состарилась от этих мук. Теперь плыву по течению… Люблю его без памяти, как никогда и никого не любила. Только смерть погасит в моей душе это пламя. Пусть я смешна, пусть я безумна! Пусть осудит меня Вера! Пусть насмеются мне в глаза люди!.. Все равно… Это моя судьба. Приму ее покорно. Будет ли он любить меня день или год, за это благословлю его. Не упрекну, если изменит. Не прокляну, когда уйдет».
Она точно ожила, приняв это решение. Голос, улыбка, походка, движения — все изменилось.
С поразительной чуткостью подмечала Вера все эти мелочи. Подозрительно следила она за Надеждой Васильевной. Как блестят глаза у мамочки! А голос полнозвучный и глубокий. Точно на сцене. И как ласкова она опять! Неужели?..
Но где он?.. Кто?
— Еду, Веруша, с труппой надолго. Может быть, на два месяца.
Опять виноватая улыбка и застенчиво страстная ласка. Как знаком Вере этот скорбный взгляд!
— Ты переедешь на хутор к крестной…
— Зачем, мамочка? Позвольте мне побыть одной! Мне неприятно жить в чужом доме, хотя б и у крестной.
— Скучать будешь, Вера?
— Я никогда не скучаю, мамочка.
Правда… Удивительная девушка эта Вера!..
Вздохнув, Надежда Васильевна поцеловала голову дочери.
— Будешь писать мне, детка?
— Да, мамочка. Не беспокойтесь…
— Я тебе оставляю Аннушку. Возьму с собой Пелагею.
— Нет, нет!.. Пожалуйста, не берите ее с собой!
Она смутилась. И Надежде Васильевне было страшно спросить: почему? Ведь Вера не терпит Полю… И все-таки… Ах, все равно! Лучше не допытываться!
…Она была печальна, расставаясь с дочерью в майское душистое утро. Она крестила ее, и полон скорби был ее взгляд. Вера была почтительна и ласкова. Сдержанна как всегда. «Она что-то знает…» — догадывалась Надежда Васильевна. Глаза Веры смеялись, но застывшая в лице улыбка была болезненна. Скорей бы конец!
Колокольчик запел. Захлебнулись и заболтали бубенцы. Пыль поднялась столбом. Еле виднелся тарантас и рука с белым платком, посылавшая последнее приветствие.
Зябко поводя плечами, Вера щурилась вдаль.
Поля прибежала в девичью и заревела.
— Будет тебе Бога гневить, Пелагея Петровна! — утешала Настасья. — Полной хозяйкой на цельное лето осталась…
— Хороша хозяйка!.. Из рук девчонки глядеть, да ее фоны выслушивать… Знаю уж я, знаю, чьих это рук дело… Бывало, все с Полькой едут, без Польки не ступят шагу, а теперь Аннушка да Аннушка… Ты смотри, мать, как она нас всех к рукам приберет, даром что молоденькая! Пройдет год, она и маменькой командовать начнет…
— Через год, гляди, замуж выйдет.
— Как бы не так! Скорей наша Надежда Васильевна замуж выйдет, помяни мое слово! А эта все будет фыркать да заморского прынца поджидать!.. Змея подколодная… И глаза-то у нее змеиные…
Тарантас Надежды Васильевны догнал остальную труппу только часа два спустя, на постоялом дворе.
Только первый любовник (он же и герой) и любовница его, «простушка» Миловидова наняли бричку. Остальные вместе с Микульским, не изменившим традиции, тряслись в еврейской балагуле. Было дешевле и веселей.
Ехали на долгих, делая большие привалы. На станциях обедали, пили чай. По деревням закупали необходимую провизию. Надежда Васильевна была превосходной хозяйкой, и под ее руководством Аннушка на всю труппу варила куриный суп, жарила гуся. Если на постоялых дворах не хватало мест, мужчины шли ночевать на сеновал или на деревню. На станции оставались дамы. Ложились рано, вставали с зарей, чтобы выкупаться в реке или побродить в лесу, и опять ехали дальше, приветствуя солнце и свежесть полей. Все были бодры, беспечны, жизнерадостны. Микульский декламировал: