Он ловит ее руки, смотрит ей жалобно в лицо плачущими глазами.
Но ее уже не трогают его слезы и горе. То, что выросло на пепелище ее души, так дорого ей, что нет у нее состраданья к этому больному от любви человеку.
Ночью та же мука. Он сорвал крючок у ее двери, и опять пришел страшный, мстительный, готовый на насилие. Уже не молящий, а требующий своего права.
Она зло смеется ему в лицо. Какое право?.. Она тоже имела право на его верность, а что он сделал с ее сердцем?.. Нет, она не дастся ему на поругание!.. Если он не уйдет сейчас, сию минуту… если еще раз посмеет ворваться в ее комнату, — она завтра же бросит его. Возьмет Веру и уедет…
— Куда?.. К Садовникову?..
— Там будет видно…
Он падает на колени. Он сломлен.
— Надя… Надя… не угрожай мне! Не доводи до крайности… Ведь я руки на себя наложить готов…
— Полно, полно, Сашенька!.. Встань… Зачем такое малодушие? Из-за чего тебе умирать? Жизнь перед тобою…
— Нет без тебя жизни!
— Вздор!.. Ничему не верю… Будешь уважать мою волю, проживем с тобой мирно, как все кругом…
— Все жены прощают, Надя…
— Может быть, может быть… Но… не завидую им… Стало быть, им совсем некуда податься, если они позор такой согласны сносить…
— Сознайся лучше, что ты другого полюбила, — шепчет он, опять ломая руки, и глаза его наливаются кровью.
— Кого? — кротко спрашивает она.
— Почем я знаю, кого? — бешено кричит он. — Мало у тебя поклонников?.. Выйдешь гулять, толпа за тобой идет…
Она презрительно улыбается.
— Не суди по себе… Я тебе не изменю… С твоим лакеем не спутаюсь… Мне и думать-то противно теперь о любви… Только закрою глаза, ты и Ненилка передо мною…
— Молчи, молчи, Наденька!.. Не терзай меня!..
— И ты меня не терзай!.. Как рана открытая, у меня теперь душа… Не говори мне о любви твоей… Это звериное чувство…
— Монахиней прожить хочешь?
— Да… да… да!..
— Толкуй!.. Точно я тебя не знаю… Разве можешь ты прожить без мужчины?
— Уходи, Александр!.. Ничего больше слышать не хочу!.. Если не уйдешь сейчас, если еще раз ворвешься ночью… Ты знаешь меня… Я не бросаю слов на ветер…
— Ты сама меня на разврат толкаешь… Куда мне теперь идти?
Она зло смеется.
Схватившись за голову, он убегает.
Эти сцены повторяются раза три в неделю. У нее уже нету слов. Все сказано. И не слова ее удерживают его перед насилием, а лишь страх потерять ее совсем… Нервы у обоих разбиты.
После взрыва дикой энергии в защиту самого ценного — своей свободы, своего права отдаваться любя, — она чувствует огромную душевную усталость. Забвение, отрада, отдых — только на сцене, только в творчестве… Они оба словно ходят по натянутому канату. И оба знают, что скоро наступит момент, когда один из них сорвется и головой вниз полетит на дно.
Мосолов, что называется, завил горе веревочкой. Блестяще начав дело, став и в Одессе любимцем города, чествуемый как принц в своей труппе, он опять запил мертвую…
Надежде Васильевне приходится взять все дело в свои руки. И она этому рада. Некогда задумываться. Некогда заглядывать вперед, в жуткое будущее…
— Надежда Васильевна, выручите… Бьем вам челом… Большому человеку — маленькие людишки… Вы всегда были несравненным товарищем…
Перед нею старик Петров, актер на вторые роли. Через две недели бенефис его и других маленьких артистов. Он плохо обут, плохо одет, почти всегда голоден. У него большая семья и безысходная нужда. Тяжелая жизнь провела глубокие морщины по его лицу, но душа его молода. Он не может жить без сцены, и если бы завтра ему предложили место в Александринке, а послезавтра отставку и пенсию, он отказался бы.
— В чем дело?.. Ведь я дала слово играть в ваш бенефис… Что ставим?
— Эсмеральду, Надежда Васильевна…
— Боже ты мой!.. Когда мы успеем?
— Но дело не в том-с… Мы хотим тройные цены назначить…
— Вы с ума сошли! Кто же пойдет?
— Весь город ринется, Надежда Васильевна… От вас зависит… Видите ли, в чем дело… В прологе Эсмеральда еще дитя… Пролог, обыкновенно, пропускают… А мы его поставим…
— Ну, хорошо… А где же возьмете это дитя?
— Вот мы и явились вам челом бить… Дайте нам вашу Верочку!
— Да вы помешались!..
— Александр Иваныч уже обещал нам похлопотать перед вами…
— Что ему?! Не его дитя… Нет, я не соглашусь…
Три дня «маленькие» артисты осаждают Надежду Васильевну просьбами. Петров со слезами на глазах говорит ей, что сына пора отдать в ученье. А отдать не на что. Вся надежда на бенефис. Просит об этом и Мосолов. Он тоже дал слово играть. Но единственно участие Верочки обещает полный сбор при тройных ценах.