— Без нужды я бы не стал его убивать, — продолжал свой рассказ зверолов, — медведь — он ведь душа леса, его заступник и хранитель!
Пусть ксендзы твердят, что все это бредни языческие, а я так полагаю: раз среди людей есть князья да бояре, значит, и у зверья должны быть. А кто над зверьми Князь если не медведь? В нем и гордость есть, и ум, и сила. Выступает важно, соперничества не терпит, ну, чем не Владыка лесной?
Но каково дело: людского Князя трогать не моги, пусть он даже, последний кровосос, а звериного завалить каждая молодая сопля за долг почитает! Вот и племянник Воеводы пристал как-то: «Устрой мне медвежью охоту, затравишь зверя — серебром осыплю!»
А я, братцы, знаете, где его серебро видел?! За него потом муками совести, платить придется. Ну, а если медведь сего щенка изломает, мне перед Воеводой не оправдаться. Еле отговорил его от опасной затеи, он ведь не по годам упрям: если что в голову втемяшет — стенобитным тараном с пути не своротить! Чудной какой-то, все подвигов, деяний больших жаждет…
…А хуже всего то, что никогда не уразумеешь, что его обрадует, а что прогневит. Приятелю моему, кузнецу, отвалил серебряную гривну за какой-то кусок железа. Сказал, что для многих тот кусок — дороже золота!
— Видать, непростая была железка, — предположил старый Тур.
— Самая что ни на есть обычная, обломок подковы, торчащий из-под снега! Кузнец сказал панычу, что подкова была немецкой ковки, у того глаза и загорелись, словно он, и впрямь, золотой слиток нашел!
— И где же он ее нашел, подкову-то? — вступил в разговор Бутурлин, чье сердце учащенно забилось при этих словах зверолова.
— Там же, на заставе, и нашел, — равнодушно ответил Медведь, — тавро на обломке было немецкое. Такое лишь в Кенигсберге кладут, вот мой приятель и догадался, откуда родом подкова…
…Да пес, с ней! Ты ведь, брат-Тур, о каком-то деле, хотел со мной, потолковать?
— Вот об этом деле и хотел, о подкове, стало быть. Шляхтич не солгал твоему дружку. Похоже, цена той подкове, и впрямь, немалая. Из-за нее война случиться может между Унией и Москвой, — важно приподнял седую бровь казак.
— Да ну! — изумленно крякнул Медведь. — Не шутишь, брат? Что же это за подкова такая, чтобы за нее державы воевали, неужто, и впрямь, золотая?
— А вот он обо всем и поведает, — кивнул Тур в сторону Бутурлина. — Пойдем к тебе, обогреемся, а заодно и рассказ услышишь!
Медведь смерил фигуру московита пристальным взглядом темных, глубоко посаженных глаз, потом перевел их на старого Тура. В них без труда читалось недоверие к Дмитрию.
— Его можешь не опасаться, — поспешил развеять сомнения друга Тур. — Разве я когда приводил к тебе людей, о знакомстве с коими тебе приходилось жалеть?
— Такого не припомню… — нехотя согласился, пожав широкими плечами, Медведь. — …Ну что ж, братцы, заходите в гости, отчего бы не послушать интересную историю!
ГЛАВА № 27
Жилище Медведя было под стать хозяину. Широкий, низкий сруб, сложенный из поросших бурым мхом стволов, служил семейству звероловов одновременно жильем, коморой для провизии и сараем для содержания скота. Две другие хижины, выстроенные для старших сыновей, зимой пустовали, поскольку очаг, обогревавший в стужу лесных старателей, был устроен лишь в главной избе.
В ней и пересиживали зимние холода Медведь, его жена Пелагея, нянчившая младшего сына, старшие отпрыски Медведя — Савва и Онуфрий, уже знакомые Бутурлину, а также домашняя живность.
Дальний конец сруба был превращен в стойло. Там, за дощатой загородкой, обитали две тощие козы, черный козел, распространявший на всю избу удушливый аромат, и отделенный от них тыном поросенок, походивший длиной рыла и густотой щетины на дикого вепря.
Другую половину избы занимали грубо сколоченные нары, на которых проводило ночь Медведево семейство. Здесь же, на стенах, висели звериные шкуры, огромные связки лука и чеснока, запасы коих были призваны спасать зимой обитателей хижины от цынги, громоздились бочонки с соленьями и прочая нехитрая утварь.
Маленькие оконца, затянутые бычьим пузырем, почти не пропускали свет в избу, и лишь огонь, потрескивавший в очаге, кое-как освещал пристанище охотников, отбрасывая на стены красноватые блики.
Нары обступали очаг с трех сторон так, чтобы все обитатели хижины в равной степени могли наслаждаться теплом. Дым и искры от огня улетали сквозь особую прореху в крыше, сознательно для этого проделанную. Кто-то из семейства непременно караулил ночью очаг, поскольку от искр в любой момент могла заняться огнем кровля, да и угореть в сырую погоду, когда в хижине, скапливался дым, было недолго.