Гордость ее утихла, и ей самой захотелось извиниться перед Дмитрием за свое скверное поведение в дороге, по-доброму проститься с ним, чтобы не остаться в его памяти взбалмошной, злой дурой.
Но нужные слова не приходили в голову, да и неловко ей было приносить Дмитрию извинение на виду у отца и его солдат.
«Поговорю с ним завтра, перед отъездом», — решила про себя княжна.
За окнами сгущались сумерки, ранняя зимняя ночь неслышно вступала в свои права. Корибут велел зажечь масляные светильники, выстроенные вдоль стен на кованых треногах.
Желтоватые отсветы пламени заплясали на потемневших от времени бревенчатых стенах, на разгоряченных от крепкой выпивки лицах пирующих.
Кто-то из польских рыцарей запел старинную песню, другие шляхтичи ее подхватили. В песне повествовалось о некоем Сулиславе, отправившемся в Крым вызволять из татарского полона похищенную невесту.
Слушая ее, Дмитрий невольно усмехнулся. Сложивший песню поляк, видимо, никогда не общался с татарами и не знал их быта, посему крымчаки представали в ней неумытыми, раскосыми варварами, языческими людоедами, поедающими мясо белокурых дев.
Немудрено, что Эвелина именно так представляла себе татар, ведь подобные опусы она слышала с самого детства.
Дмитрию стало грустно. «Как мало люди знают друг о друге, как часто подменяют правду домыслами! — с тоской подумал он. — Небось, и о православных в Польше подобные небылицы слагают!»
Но пока он так думал, добрая брага и сытная снедь делали свое дело, медленно, но верно разрушая преграды, воздвигнутые в сознании трапезничающих русичей и поляков веками религиозных раздоров.
Теперь, когда они пировали за общим столом, лед отчуждения начинал таять: православные и католики мирно беседовали о жизни, беззлобно шутили и пили во здравие друг друга, словно не было никогда между двух народов недоверия и вражды.
Радовались те и другие. Поляки — тому, что вернулись на Родину, московиты — что, завершив миссию проводов посла, могли возвратиться домой.
Поутру им предстояло расставание, и одним — дорога на Самбор, другим — в далекую Московию, посему они как уважающие себя славяне спешили выпить и съесть, по возможности, больше.
Среди этой шумной компании умеренный в еде и питье Бутурлин чувствовал себя изгоем. Конечно, теперь, когда его миссия была завершена, он мог дать себе отдых, но тревожно-щемящее чувство близкой беды мешало молодому боярину расслабиться.
Трудно было беззаботно пировать, сознавая, что в каком-то десятке верст от них свирепствует, унося десятки жизней, оспа, звенят заупокойные колокола и какой-нибудь Сулислав или Прибыслав, подобно Московскому Князю, сжигает мертвую деревню, чтобы остановить продвижение заразы.
Настораживало и долгое отсутствие Крушевича, обещавшего вскоре вернуться на заставу. «Скорее бы пришло утро, — подумал Дмитрий, отодвигая от себя пустой кубок, — утром все проясняется, а к ночи лезет в голову разная чертовщина!»
Он весь внутренне подобрался, когда дверь в сени отворилась, и на пороге возник Крушевич. Вошел тихо, неслышной кошачьей поступью, словно не желая привлекать внимание пирующих людей.
Из-за спины шляхтича в трапезную двумя потоками хлынули его подчиненные. Не меньше полусотни, все в доспехах и при оружии, будто собирались выступать в поход. Выстроившись вдоль стен, они замерли в боевом порядке, закрывшись щитами и сверля гостей неприязненными взглядами из-под шеломов.
Воины посольского отряда удивленно взирали на них, не разумея толком смысл происходящего. Появление на пиру вооруженных солдат казалось им дурной шуткой.
Но Дмитрию достаточно было встретиться взглядом с их командиром, чтобы понять: он не шутит. Тонкие губы шляхтича кривились в насмешливой улыбке, единственный зрячий глаз мерцал сумрачным огоньком из-под нависшей черной брови.
Казалось, он знал какую-то страшную тайну, способную навсегда изменить жизнь собравшихся под этой кровлей людей, и был необычайно горд своим знанием. Рука Бутурлина непроизвольно потянулась под столом к сабельному крыжу.
— Что все это значит, шляхтич? — вопросил Крушевича, поднимаясь из-за стола, Корибут. — Как понять тебя и твоих молодцов?
— Понимай просто, Княже, — по-волчьи осклабился Крушевич, — пришло твое время умирать!
Для его солдат эти слова прозвучали приказом. Выхватив из ножен сабли, литвины бросились рубить гостей.
ГЛАВА № 4
Нападение было столь внезапным, что многие воины посольского отряда не успели обнажить мечи и пали под ударами озверелых жолнежей. Те же, кто смог противостоять врагу, отступили к дальней стене, заслоняя собой перепуганных женщин.