Часовых сняли тоже тихо — ни один вскрик не долетел до жолнежей, что с суши лагерь охраняли. Ну, а когда мы пирующих ляхов стали рубить, тут уж без шума не обошлось. Несчетно мы их истребили, мстя за убитых братьев, поруганных жен и сестер.
Не забуду рожу Сыпяхевича, когда мы в его шатер ворвались: глаза выпучены, как у совы, из открытого рта снедь выпадает. Похоже, он так и не смог поверить, что казаки его перехитрили. За саблю все же схватился, да сделать ничего не смог.
Снес я лиходею одним ударом кисть, а другим — голову, он и повалился наземь, как тюк с соломой. Его бы, собаку бешеную, ободрать заживо, как турки, пленных казаков обдирали, да времени у нас не было.
Одно только успел я сделать, прежде чем наша вольница в плавни ушла. Помня о том, как он отрубленную голову моего отца в крепости на обозрение выставлял, я насадил его собственную башку на копье, воткнутое в землю посреди стана. Когда жолнежи, сторожившие пустой лес, обратно примчались, польский лагерь уже вовсю горел.
На том наша вольная жизнь в лесах завершилась. Польский Король отправил на усмирение края три хоругви с новым Воеводой, и нам пришлось на юг отступать, в Дикую Степь.
Там тоже жизнь была не сахар: еды негусто, воды еще меньше, да еще ногайцы-кочевники портили нам кровь своими набегами. Очутились мы, аккурат, между двух огней: с севера — ляхи, в броню закованные, с юга — турки да татары.
Больше года промучились мы в тех степях безводных, и за это проклятое время больше половины отряда нашего полегло. Кто не от сабли, не от стрелы смерть принял, тех хвори разные сморили, цынга да бескормица.
Помотались мы по степи из края в край, уразумели: если назад, на отеческие земли, не вернемся — все здесь сложим кости, на потеху волкам да воронам.
Стали домой, на север, пробиваться, все малыми отрядами, чтобы легче было проскользнуть между польских дозоров, выставленных вдоль границ с Диким Полем. Одни погибали в стычках с польскими латниками, другим, подобно мне, удалось прорваться сквозь кордоны.
Снова началась лесная жизнь, подобная той, что мы вели до исхода с родной земли, только вот сил у нас теперь было поменьше.
Из старых Дорошевских казаков, умевших биться с пикой и саблей, уцелело лишь четверо, считая меня и брата. От прочих толку было немного, поскольку все они были беглыми крепостными, лучше управлявшимися с вилами да косой, чем с боевым оружием…
…Как-то раз решились мы напасть на польский обоз. Но его защищал отряд аркебузир, и пришлось нам ни с чем уходить в леса. Там я схоронил брата.
Заслонил он меня от польской пули со спины. Только и успел сказать: «Хорошо, что в своей земле лежать буду!» Помер, бедолага, без исповеди, без покаяния…
Да и не один он… От всего нашего воинства в живых осталось не больше десятка храбрецов, а с таким отрядом много не навоюешь. Стали мы искать другие братства, подобно нашей вольнице рассеянные по лесам.
Преемник Сыпяхевича был не добрее старого Воеводы. Непокорные села жег, уцелевшие — двойной данью обкладывал. Посему недовольных селян, искавших спасения от него в лесах, было предостаточно.
Вскоре набрели мы на стан казацкого вожака Богдана Подковы, дерзко нападавшего на шляхетские маетки и королевские обозы. Не сами набрели, если быть точным. Человек от него к нам приходил, дорогу тайную указал. Как он нас нашел — для меня по сей день загадка, но о встрече с ним я не жалею.
Устроился Подкова лучше нас. Настоящие засеки посреди леса выстроил, подступы к стану рвами да волчьими ямами перегородил, чтобы от любого войска отбиться можно было.
Он и наш опыт учел. Через сырые рвы огонь не переползет, и в случае, если королевские вояки зажгут лес, лагерь останется цел.
По нраву мне пришелся и сам Подкова. Исполин, каких мало: ударом сабли с быка голову снимал, а татарина в легкой кольчуге надвое мог рассечь.
Чупер у него был в руку толщиной, так что, самая толстокосая девка густоте волос позавидует, а глаза такие, что любой враг, лях ли, турок, взором с ним встретившись, в ужасе убежит.
Был при нем человек один, с бородкой козлиной, из ваших, московитов. Силой да удалью не отличался, зато грамоте был обучен и языки многие ведал. Он и по-нашему говорил так бойко, словно это была его родная речь, один только выговор выдавал в нем чужака.
Сказывали, что он — посланник Московского Князя, прибывший в наши края, чтобы помогать «Воеводе Богдану» советами в борьбе с Польской Короной.