Но первой помощь пришла не от поляков. Жолнеж, успевший настичь беглецов, заносил клинок для удара, когда под лопатку ему впилась черная татарская стрела.
Захлебываясь кровью, он выронил саблю, повисшую на темляке, и опустился на шею своего коня. Его товарищ, скакавший следом, оглянулся, пытаясь понять, откуда к его другу пришла смерть, и получил стрелу в лицо.
От края леса на выручку московиту и княжне летел на своей каурой лошадке Газда с вычурно изогнутым татарским луком в руке. Но третьей стреле, наложенной на тетиву казаком, не суждено было найти свою жертву.
Ворота крепости распахнулись, и на простор степи выплеснулась волна конных латников, чьи доспехи в лучах заката горели, словно раскаленные угли в кузнечном горне. При виде их уцелевшие жолнежи Волкича напрочь забыли о беглецах и что есть духу помчались к лесу.
Латники пустились в погоню, но им, отягощенным доспехами, так и не удалось догнать жолнежей на юрких татарских скакунах. Потоптавшись на краю леса, они с чувством исполненного долга поскакали к замку.
Газде повезло меньше, чем жолнежам. При виде польских стражников он тоже повернул к лесу, но судьба, последнее время милостивая к казаку, на сей раз дала ему подножку. Верная лошадка Газды споткнулась о скрытую под снегом колдобину и полетела кувырком, едва не задавив наездника.
С кошачьей ловкостью Газда соскочил со спины падающей лошади и мягко приземлился в снег, но на этом его удача закончились. Прежде чем он поднялся на ноги, его окружили конные латники, грозно поигрывающие в лучах заката своими длинными мечами.
Пути к отступлению были отрезаны, сопротивляться не имело смысла. Презрительно сплюнув, казак швырнул под ноги польским коням ставший бесполезным лук.
Из другой группы всадников, окружившей Дмитрия и Эвелину, вперед выехал воин, чьи гордая стать, доспехи и породистый серый конь выдавали в нем командира отряда.
Это был красивый юноша с густыми русыми кудрями и смелым взором сапфирово-синих глаз. Шляхетская гордость в них сменилась радостным изумлением, когда он узнал Эвелину.
— Матерь Божья, княжна Эва! — воскликнул он, соскальзывая с лошади навстречу дочери Корибута. — Поведай, во имя всего святого, как ты здесь очутилась?
— Мой добрый Флориан! — Эвелина бросилась в объятия шляхтича и беззвучно зарыдала, прижавшись к его широкой груди. — Не спрашивай меня сейчас ни о чем. Но я расскажу тебе все, непременно расскажу!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НЕДОВЕРИЕ
ГЛАВА № 14
Самборский Воевода и Каштелян Кшиштоф происходил из старинной шляхетской фамилии Длугошевичей, начавшей службу еще под знаменами Пяста, а затем принявшей вместе с Мешко христианство по римскому образцу.
Но не только древней и славной историей рода был известен в округе пан Кшиштоф. За свою пятидесятилетнюю жизнь он принял участие в десятках битв и походов и приобрел славу грозного, беспощадного к врагам Короны воителя.
Даже постарев и погрузнев, он оставался неутомимым наездником, искусным бойцом на саблях и слыл грозой татарских набежчиков, время от времени вторгавшихся, в эти края.
И хотя на выбритых висках Воеводы серебрилась седина, зрение его было по-прежнему остро, а нрав — по-прежнему крут.
Однажды, во время войны с турками, Кшиштоф был оглушен пороховым взрывом, и вследствие сего у него появилась дивная привычка.
Когда он сердился или испытывал недовольство, левое веко у пожилого рыцаря начинало подергиваться, отчего мало знакомым с ним людям казалось, что Воевода им хитро подмигивает.
Но те, кто лучше знал пана Кшиштофа, страшились такого подмигивания более, чем самой свирепой ярости в глазах турецкого янычара или оскала татарского башибузука.
Малозаметное само по себе, оно предшествовало таким взрывам Воеводского гнева, в сравнении с коими злость восточных народов казалась детской забавой.
Последние двое суток веко у Воеводы подергивалось гораздо чаще обычного, хотя внешне он оставался невозмутим.
Привычный к честному бою, Кшиштоф ненавидел коварные удары в спину, и посему убийство князя Корибута, старого друга и побратима, казалось ему особо омерзительным.
Если бы не свидетельство княжны Эвелины, он бы просто не поверил в то, что шляхтич, без малого год безупречно служивший под его началом, свершил столь чудовищное преступление.
Но Воевода умел не только удивляться, но и действовать. Едва услышав скорбный рассказ о гибели посольского отряда, он поднял на ноги Самборский гарнизон и во главе конной полусотни двинулся к заставе, вверенной попечению Крушевича.