— Магда, разбуди Эвелину, да поторопись, мы скоро выступаем! — наказал он ей.
Пробормотав слова извинения, женщина вновь скрылась в палатке, а Корибут вернулся к себе в шатер, чтобы надеть доспехи и вооружиться.
Подобно большинству тогдашних воителей, он искусно владел многими видами оружия, но на войну и в дорогу брал с собой лишь то, к чему более всего лежала душа: тяжелый боевой топор, как правило, подвешенный в чехле к седлу, широкий прямой меч, и кинжал, носимые на поясе.
В Литве, в родовом замке Корибута, хранились рыцарские доспехи, предназначенные для войны, но в походе он предпочитал им гибкую русскую кольчугу, ладно облегавшую его большое, сильное тело. Надев броню и опоясавшись мечом, Жигмонт стал больше похож на московского боярина, чем на польского магната.
Впрочем, он никогда особо не пытался подражать высшей польской знати, не брил лица и не остригал волосы в кружок, как это зачастую делали шляхтичи Польши и Литвы.
Длинноволосый и широкобровый, с резкими чертами лица, пронзительно- голубыми глазами и окладистой русой бородой, он словно вобрал в себя мощь своего озерно-лесного края, встававшего неприступной стеной на пути иноземных захватчиков.
Когда он вновь покинул свой шатер, большая часть палаток уже была свернута и погружена на вьючных лошадей. Не разобранной оставалась лишь та, в которой почивала дочь Жигмонта — Эвелина. Видимо, ей не хотелось вставать, в такую рань, а воины Князя не решались беспокоить ее, ожидая, когда это сделает сам отец.
Жигмонт не раз жалел, что взял ее с собой на Москву: пятнадцатилетняя девчонка плохо переносила тяготы кочевой жизни, уставала от долгого пребывания в седле, легко простужалась и порой невыносимо капризничала.
Сам воспитанный в строгости, Князь пытался и детей держать в ежовых рукавицах, но после смерти жены Анны и гибели Вилько в нем что-то сломалось. Он заметно смягчился и стал позволять дочери вещи, какие ни за что не позволил бы раньше.
В минуты дерзости или неповиновения Эвелины у Жигмонта не раз возникало желание отрезвить ее оплеухой, но всякий раз, занося руку для удара, он видел внутренним взором большие, испуганные глаза Анны, чувствовал на себе укоризненный взгляд Вилько, и рука сама собой бессильно опускалась долу.
Нельзя сказать, чтобы Эвелина часто пользовалась этой слабостью отца, но порой она доводила его до белого каления. Вот и сейчас она задерживала весь отряд. Зачем Жигмонт дал взбал мошной девчонке уговорить себя взять ее в эту поездку? Теперь Князь сполна расплачивался за свою мягкотелость, и это пробуждало в его душе праведный гнев.
Эвелина заслуживала порядочной трепки, и Жигмонт решительно зашагал к ее шатру. Но он не успел пройти и трех шагов, как девушка, словно почувствовав намерения отца, выпорхнула из своей палатки легко и непринужденно, словно птичка. Следом из шатра показалась Магда, виноватое лицо которой свидетельствовало о том, каких усилий ей стоило разбудить юную госпожу.
— Я готова в дорогу, батюшка! — нараспев произнесла, Эвелина, сияя, как утреннее солнце. — Никогда не думала, что смогу так отоспаться в шатре!
Жигмонт хотел было излить на дочь переполнявшие его чувства, но при виде ее радости передумал. Гнев Князя иссяк, и он, отдав свите распоряжение разбирать шатер дочери, направился к своему, уже оседланному, коню.
Солнце стояло в зените, когда отряд тронулся в путь.
Гладкая, как скатерть, равнина, простиравшаяся на многие версты вокруг, казалась почти бескрайней, лишь на западе, куда двигались путники, у самого горизонта чернел холодный, бесприютный лес. Отряд миновал пределы Московского княжества и теперь двигался в сторону Польско-Литовского порубежья.
Там, за лесом, уже начинались ее владения с пограничной крепостью Кременец, где Дмитрий Бутурлин должен был расстаться со своими подопечными.
Его миссия подходила к концу, и молодой боярин уже подумывал о том, как, вернувшись в Москву, он закатит с друзьями молодецкую пирушку. Иначе и быть не могло. Строгий, но щедрый к вассалам, Московский Князь, наверняка, одарит его за добрую службу пригоршней золотых червонцев, на которые он закатит пир горой.
Хмельным зельем Дмитрий не злоупотреблял, памятуя о том, что вино — первый враг воинских доблестей, а одурманенный витязь легко становится добычей темных страстей, ведущих к гибели и бесчестию.